Святые дни в Белгороде. Часть III

С трудом нисколько лиц и я пробрались в пе­щерку. Рака была пуста. Там лежала только белая по­лотняная пелена, слегка сбившаяся; на ней почивал Свя­титель; из-под нее видны были доски, на которых по­коились святые мощи, в головах лежала темно-красная бархатная подушка. С боку пещерки, на столе, стоял новый запертый кипарисный гроб, в который уже был переложен Святитель.

Бывшие здесь лица падали на крышку гроба, обливая ее своими слезами, с любовью и плачем целовали гроб и пелены в   пустой  гробнице. Перед ней еще горели свечи и лампады. Стояний в головах Иеромонах раздавал святую вату, бывшую в гробнице у мощей, го­воря: „вот уже последняя, больше здесь нет". Послушник в ногах наливал в пузырьки святое масло.

Я вышел во двор монастыря. Множество народу все так же сидело и лежало на траве. Некоторые дежурили здесь уже по суткам, питаясь просфорами и хлебом, который приносили иногда монахи. Эти дежурившие здесь надеялись остаться до вечера или утра 4-го сентября, чтобы хоть видеть перенесение святых мощей. Но их надежды были напрасны. Перед всенощной их всех полиция бесцеремонно стала выпроваживать вон из монастыря.

В городе чувствуется праздник. Везде и всюду народ. Все кажется нарядным и веселым. Много гуляет молодежи; много толков о покушении в Киеве на премьер-министра Столыпина.....

Вот вдали движется темная масса с золотыми пят­нами на ней. Это идет крестный ход. Вот он и подошел. Много хоругвеносцев в новых темно-синих кафтанах с белыми галунами и бахромой. Золоченые хоругви блестят на солнце. Далее в толпе несут 6 больших икон св. Иоасафа, на золотом фоне, — перед каждой из них хоругвеносец в кафтане несет боль­шую восковую (буквально пудовую) необожженную свечу. Эти иконы, очевидно, нес каждый из приходов для освящения на мощах, а свечи они несли в дар к раке Святителя. Один из хоругвеносцев нес на блюде лам­паду к гробнице святого Иоасафа. Толпа прошла к мона­стырю.

Вечер спускается на землю. Уже пятый час. Иду ко всенощной. Около ворот толпа монархистов со знаме­нами и иконами служат молебен о здравии Столыпина. Даже их не впустили в ограду. Из двора полиция все еще выпроваживала народ. Толпа священников, приехавших из дальних краев России, но не имевших билета,   металась   туда и сюда, прося   чтоб   дозволили 3-го за всенощной и 4-го за обидней хоть впустить их в ограду. Напрасно. Наконец вышел архиепископ Курский Питирим. Священники толпою окружают его, начинают петь входную „достойно", а потом „Заступнице усердная" и таким образом проникают с архиепископом в храм.

В храме все торжественно и все убрано. В алтаре разостланы ковры. Всюду красуются вновь принесенные хоругви. У раки спешно вешают лампады; за их развесом следят князья Жеваховы, родственники Святи­теля. На гробнице и около нее целые горы свечей, боль­ших и малых.

Никогда я не видал более торжественного зрелища в алтаре, как в эти два дня: 3-го сентября за всенощ­ной и 4-го за литургией! Еще до звона собрались в храм все епископы, кроме митрополита, и сейчас же стали облачаться. На всех священнослужителях было особое облачение из золотой парчи с крестами.

Ударил колокол. Царские врата отворили. Архиепископ Курский Питирим с клиром опять пошел на встречу членам царской фамилии и митрополиту Москов­скому. Торжественный звон несется по воздуху. В храм теплятся масса свечей и лампад; открытые царские врата... все это производить какое-то необыкновенно-торжествен­ное настроение.

Вот запели певчие, и в алтарь вошел митрополит Московский. Началась всенощная. После воскресных стихир в первый раз запели стихиры святителю Иоасафу, Белгородскому чудотворцу. Вот наконец приближается и время литии. Иподиаконы облачили митрополита Московского в полное облачение из золотой парчи.

Лития... Царские врата отворились, паникадилы засве­тили пороховой ниткой. Хор певчих прошел к дверям храма.

Вереницей потянулось духовенство из алтаря. У свя­щенников и народа в руках зажженные свечи. Двери пещерки отворены настежь. У церковных дверей стоят носилки для мощей Святителя.

Епископы спустились в пещерку. Весь спуск в пе­щерку и весь храм озарен свечами. Певцы уже на улице, пение стихир Святителю оглашает воздух и доносится в храм: „потщимся убо, братие" — слышится пение — „еже едино на потребу искати"...  Всв замерли в ожидании выхода Святителя из его полуторастолетнего места блаженного сна. Точно пасхальная утреня! Идет мгновение за мгновением. Высоко держит народ свечи, лица у всех восторженны и сосредоточены, многие пла­чут. Гроб все не выносят. Стихиру за стихирой поют певчие — гроб Святителя все не показывается. Решитель­ный момент. Угодно-ли будет Богу и Святителю выйти для своего прославления? Быть может, ему угоднее сми­ренно почивать под сводами своей пещерки...

Пение стихло. Вот по лестнице на спуске пещерки показывается духовенство со свечами, а за ним пока­зался и закрытый гроб Святителя. Теперь уже от него не веет гробом, но жизнью и воскресением. С благоговением подхватывают стоящие гроб и помогают епископам и духовенству поставить его на носилки. — Вот носилки подняты на плечи. Над гробом спустили 4 рипиды для его осенения. Хватаюсь за шест носилок, и мы выходим среди рвущейся около нас толпы через паперть на монастырский двор. Сейчас-же останавли­ваемся. Диакон возглашает первое прошение на литии. Темная ночь спустилась на землю. Мрак разгоняет множество зажженных свечей. Монастырская колокольня вся горит в разноцветных фонариках, и как светящийся столп поднимается к небу. На далеком расстоянии по пути шествия стоит кольцом народ с зажжен­ными свечами. В темноте видны силуэты двух хоруг­вей; при свечах видны запрестольные иконы и немного лица духовенства. Ветер задувал огни свечей...

Прошение окончилось...    „Господи   помилуй",   „Господи помилуй" — запели певчие, и тихо шествие двинулось вокруг собора. Гроб несли медленно, и мне не верилось, чтобы на моей грешной руке покоились носилки вновь являющегося угодника Божия. Останавливались у южных и северных дверей, за алтарем и вновь у западных дверей собора. Когда повернули за алтарь, ветер сильно заколыхал растущие там деревья, и они с шумом как бы преклонились перед вновь вышедшим к ним Святителем и коснулись своими ветвями крышки его гроба.

Входим в храм, полный света и народа с зажжен­ными свечами. Гроб ставят на середине на приготовленном столе, а певчие уже пропели стихиры на стиховне. Звонкий тенор поет „Ныне отпущаеши" — хор ему аккомпанирует. И вот в первый раз в храме раздался тропарь Святителю: „Святителю, Христу Богу возлюбленне, правило веры и образ милосердия людем был еси". — Трижды поют этот тропарь, прославляя Святителя. Но вот духовенство вошло в алтарь. Царские врата затворились, народ погасил свечи, и стали читать шестопсалмие.

После „Бог Господь и явися нам" и пения воскресного тропаря и новоявленному Святителю, вышел на амвон архиепископ Питирим и долго говорил поучение народу.

Проповедь кончилась. Царские врата вновь отворились, снова молящиеся зажгли свечи, духовенство с зажжен­ными же свечами вышло из алтаря и окружило гроб Святителя. „Хвалите имя Господне" — пели певчие, „хва­лите, раби Господа". — Мне пришлось стоять в алтаре у святого Престола, и гроб от нас скрывал большой подсвечник, поставленный в ногах у Святителя. Все с напряженным вниманием смотрели на гроб; за множеством духовенства гроба не было хорошо видно... Вот ключарь поднес ключи митрополиту Владимиру. Кончи­лось пение «Хвалите имя Господне»... В храме воцарилось необыкновенное молчание... Около гроба Святителя что-то делали... Мгновение — и вдруг точно вихрь промчался по храму. Вся толпа, как один человек, упала на колени, и понеслась мощная песнь, захватившая ум, сердце, ду­шу... „Величаем тя, святителю отче Иоасафе, и чтем свя­тую память твою, ты бо молиши о нас Христа Бога на­шего". Священники принесли в алтарь крышку от гроба Святителя. Гроб открыли. Совершилось!.. Лик русских святых обогатился новым светильником...

Никогда не слыхал я такого пения и никогда не за­буду этой минуты! Казалось, пели самыя стены, са­мый воздух, и звуку людских голосов, казалось, вто­рили незримые хоры... Величаем, величаем тя — подхва­тили певчие, в то время когда митрополит стал со­вершать каждение около гроба.

Не пропали молитвы, подвиги и душевные муки по Боге Святителя: „прославляющия мя прославлю".

Прочитали святое Евангелие, и толпы народа неудержимыми волнами хлынули ко гробу. Святитель лежал до груди прикрытый голубой шелковой пеленой. Лицо его было слегка прикрыто тонким серым шелком, так что ясно обозначались глаза и нос угодника Божия. Было очень жалко, когда перед тем, как прикладываться народу, его всего плотно прикрыли пеленами. Хотелось, чтобы в этот великий день, день как бы его воскресения, пробуждения после полуторастолетнего сна, всякий мог видеть его и удивляться его нетлению.

Давка была страшная. По обе стороны гроба встали митрополит Московский и один из епископов и пома­зывали богомольцев освященным елеем. 

Я вышел из собора. Здесь около окна его пещерки служили всенощную. Колокольня все еще пылала своими разноцветными фонариками. На площади перед монастырем толпы народа. Многие с зажженными свечами. В разных местах  пели   молитвы. Здесь же сидели богомольцы, расположившись на ночь: иначе можно не попасть завтра к монастырю.                             

Дома  мои  хозяева  решили  не спать, чтобы хоть немножко посмотреть необыкновенное движение в их городе... В этот день,   в первый  раз, ложась спать, я молился не о упокоении святителя Иоасафа, но уже призывал и  величал его „святителю отче  Иоасафе, моли Бога о мне».

Утро 4-го сентября. Немного пасмурно. Серые облака ходят по небу. Ночью прошел дождь и прибил пыль, как бы приготовляя дорогу для торжественного шествия мощам Святителя. Я встал очень рано, в шестом часу, и сейчас же отправился на вокзал узнать про вечерние поезда. На улицах везде народ. В городских церквах шла ранняя обедня. Идут группы странников. В одной из них, состоящей из четырех женщин и одного мужчины, слышалось заунывное пение. По улицам и перекресткам расставляются конная и пешая полиция, натягивают канаты.

На обратном пути с вокзала меня нигде не хотели пропустить, несмотря на то, что я показывал им свой билет. „Никого пущать не велено", неслись отовсюду лаконичные ответы: „мы никаких билетов не знаем, нам не велено пущать, и не пустим".

Блуждаю из улицы в улицу, из переулка в переулок — нигде нет пропуска. Напрасно указываю на би­лет, как беспрепятственный пропуск в алтарь: никто из жандармов и казаков и слушать не хотят.

За канатом, далеко, далеко от монастыря, можно ска­зать чуть не за городом,   столпились  тысячи   простого народа. Бедные, их даже не  подпускали   буквально   за версту...

Проблуждав часа полтора по улицам города, я убедил, наконец, солдат первой цепи пропустить меня. Такие же мытарства терплю у каждой цепи и наконец, кое-как добираюсь до монастырской площади. На пло­щади, по линии каната, стояли длинной лентой хоругви и священнослужители в облачениях. В таком порядке им пришлось стоять часа четыре с лишком и затем еще идти в торжественной процессии. 

Здесь с билетами пропуск беспрепятственный. У со­бора новая преграда. С алтарным билетом не пускают в храм, а у алтарной двери два городовых лаконически отвечают: „в алтаре убираются и пока приказали ни­кого не впускать". Опять только карточка от влиятельного духовного лица открывает мне доступ в алтарь.

В алтаре все устлано коврами. На горнем месте за престолом отнята архиерейская кафедра, и на ее месте стоят покатые носилки с возвышенным изголовьем. Они покрыты малиновым шелковым покровом, затканным золотыми цветами. Вокруг — седалища для епископов. На этих носилках должно стоять Святителю во время литургии как бы священнодействующему. Про­хожу в храм. Он уже полон народу. Посреди церкви открытый гроб с мощами Святителя. Мощи покрыты роскошными золотыми глазетовыми покровами, видны только немного руки. Диаконы держать рипиды над святыми мощами. 

Опять, как и за всенощной, еще до звона собираются в соборе все епископы и надевают полное золоченое облачение. Ударили в колокол. Царские врата отвори­лись. Архиепископ Питирим с клиром выходит навстречу царской фамилии. Потом певчие и духовенство отправляются в покои митрополита и приводят его „со славой". Шествие митрополита напоминало по своей торжественности выход патриархов. Вот он вступил в храм. «От восток солнца до запад хвально имя Гос­подне», грянул хор, а потом входную „Достойно".

Началась Божественная литургия (во время этой обедни печально было только одно: почему-то из двух сравнительно небольших паникадил в храм ни одно не было зажжено в день такого торжества). Малый вход. „Во Царствии Твоем помяни нас, Господи" — поет хор, а из алтаря ее северными дверьми направляется шествие за святыми мощами.

Многочисленный сонм духовенства окружил гроб с мощами Святителя. „Приидите, поклонимся и припадем ко Христу", запели священнослужители, и гроб под святыми рипидами внесли в алтарь. На плечах епископов и старейших священников святые мощи пронесли через царские врата на горнее место и поставили на приготовленных носилках. Святитель лежал, как бы полустоя", покрытый золотыми пеленами, и четыре диакона все время держали над ним рипиды.

Литургию совершали все 10 епископов и множество священников. В алтаре было тесно священнослужащим.

Какое-то радостно умилительное чувство наполняло душу при виде этого стоящего гроба.

От него не веяло ни страхом смерти, ни ужасом тления. От него веяло воскресением и жизнью.

И это как бы восстание святитель Иоасафа от сна смертного совпало с воскресным днем. „Веруяй в Мя, сказал Христос, аще и умрет, жив будет". — И опять было жаль, зачем в эти великие минуты так закрыли всего Святителя! Почему даже его рук не открыли? Хотелось видеть это торжество жизни, эту победу над тлением и смертью!

После   пения    «буди   имя   Господне   благословенно». Митрополит Московский  вышел  на амвон  и  сказал глубокую по мысли проповедь. Он говорил, что «явился в мир новый молитвенник. Лик русских святых обогатился еще одним подвижником. Россия счастлива: благословение Божие почивает на ней, потому что, кажется, нет города или местечка, где бы ни подвизался тот или иной святой. Русская земля освящена их стопами. Самый воздух как бы наполнен молитвами святых. Но, не довольно ли воспоминания о них, нужно ли открывать мощи их и чтить святые останки угодников Божиих? — Нет, братия, это необходимо надо. Взирая на мощи святого, мы живее вспоминаем его, как бы видим его живущим с нами. Веруя в благодатную силу святого, мы, приходя к его мощам, как бы стоим у самого источника этой благо­датной силы».

Литургия кончилась. Из алтаря вышел длинный ряд священнослужителей в золотых ризах, и снова гроб с мощами вынесли под рипидами, на плечах, епископы и архимандриты.

Певчие прошли к выходу. 

Мощи поставили на середине храма, на стол, и начался молебен. Вот пропели тропарь Святителю. „Святителю отче Иоасафе, моли Бога о нас", запели священники. „Святителю Отче Иоасафе, моли Бога о нас" — повторили певчие.

Гроб подняли со стола и понесли из храма. Около дверей задержка на несколько минут: гроб ставят на носилки.

Наконец мощи высоко подняты на носилках и осеняемые рипидами тихо вынесены чрез западные двери. Волна провожающих кинулась к двери. Подхваченный этой волной и я выхожу из храма. Впереди уже дви­жется процессия. Святые мощи на несколько саженей от нас. Идем. Миновали двор и через западные ворота выходим на улицу города. Триумфальная арка украшена материей национальных цветов... Торжественный звон несется по городу и какие-то дивные, нежные звуки: что это плачут, поют или молятся?

Нет, это военная музыка торжественно и тихо играет «Коль славен».

По пути массы народа, на улицах, на окнах, на заборах и даже на крышах... Отряды войска стоят по дороге, конные и пешие. При приближении святых мощей слышен лязг железа: это пехота вынимает шпаги наголо и отдает воинские почести.

„Святителю Отче Иоасафе, моли Бога о нас" несется непрерывное пение клира; ему вторит торжественный звон, военная музыка, вздохи толпы и лязг оружия...

Шествие повернуло влево по южной стороне монастыря на главную улицу. Широко расчищена дорога... Вон впе­реди длинная вереница хоругвей, далее два длинных же ряда духовенства, певчие в парадной форме попарно, святые иконы и кресты. Наконец высоко на носилках, как бы паря над всей этой процессией и толпой, тихо-тихо движется белый кипарисовый  гроб  с золотыми украшениями.

Из гроба видна белая глазетовая шитая золотом митра Святителя.  Гроб осеняют  рипиды, а носилки несут епископы и священники, а потом, но предложению епи­скопа Питирима, в головах взяли носилки на свои плечи великий князь Константин Константинович и великая княгиня Елизавета Федоровна. Великий князь  с  этого момента нес святые мощи всю дорогу без смены... По сторонам идут отряды войска с саблями наголо... За гробом толпа придворных и высокопоставленных лиц, представители и власти г.г. Курска и Белгорода... Сзади Княгини — дворяне, в шитых золотом мундирах, обра­зовали цепь для охраны...

Толпы, толпы народа кругом. Куда только хватает взор, все головы и головы... Вот сделан нарочно боль­шой балкон. Полон народа. „Полторы тысячи заплатили за этот балкон" — говорит кто-то около меня...

Над всем стоит какая-то благоговейная тишина. Когда равняются с кем святые мощи, все, кто только может до земли поклоняются им. Преклоняют колена на крышах, балконах, у окон домов.

Вот, что-то летит и падает на мостовую. Это хол­стина — за ней другая, третья, летят материи, шали, платки, даже шапки. Все это бросают в дар угоднику, чтоб прошел по ним. Сыпятся монеты. Одна даже попала мне в воротник сорочки... Идущие за гробом поднимают деньги, чтобы отдать на свечу. Местами лежать целые вороха накиданных холстов и платков. Видно даже, что некоторые бабы прямо стаскивают платки с головы и кидают Святителю. А сами, может быть, так с непокрытой головою пойдут домой!.. Что из того: платок отдан угодничку, и это для них радость...

Ночной дождь смочил землю. Нет ни пылинки, а солнце радостно и тихо обливает лучами эту процессию.

Повернули в восточную сторону по рыночной площади... Какое-то деревянное здание, в виде сарая. Буквально вся крыша покрыта народом. В одном месте, сбоку процессии, произошло замешательство... Народ прорвал цепь. Солдаты спешат установить порядок... Далее... Вот двух-этажный дом. Окна открыты и заняты наро­дом... благоговейно крестятся смотрящие. Одна старушка дама со слезами на глазах горячо припадает головой к подоконнику... Далее...

Местами около каната стоять с хоругвями и иконами, местами с монархическими знаменами. Вот целая толпа с зажженными свечами. 

...Радостно разносится звон, величественно играет полковая музыка, дружно поет клир: „Святителю отче Иоасафе, моли Бога о нас"... тихо и торжественно как бы плывет гроб с мощами, из которого возвышается митра Святителя... Вот он пробужден волею Бога, восстал, вышел из своей пещерки, идет взглянуть на родной и дорогой ему Белгород. Он благословляет вновь те места, те пути, те улицы и дома, в которых он ходил сам, потомков тех людей,  которых он пас, право-правя слово истины, которых так любил и за бедноту которых так страдал душою. 

... Что увидел ты, Святителю, что нашел ты после своего полуторастолетнего сна?

Ты так страдал душою за благочестие,  за  церковные законы; ты пал ниц, увидя некогда икону Богоматери в небрежении... И что  же? В эти дни, дни торжества твоего, потомки твоих  современников   выкидывают вон иконы, как нечто позорное... Ты еще в дни детства своего, когда у твоего отца, малороссийского гетмана, ла­кеи на золоченых блюдах носили дорогие яства, ты седел печально в углу, грызя корки черного хлеба, ибо твоя чистая душа возмущалась и не могла есть дороги яства, когда тысячи людей не имеют насущного   хлеба. Ты и в последующую жизнь во всем отказывал себе — зато много раздавал бедным: — и вот ныне люди отнимают кусок хлеба один у другого... Ты  выходил на эти рынки Белгорода в простой одежде, закупал дрова беднякам, — ты даже ходил по ночам колоть их, и вот, теперь, мы не хотим для ближнего ударить  пальцем о палец!

Однажды в глубокую рождественскую ночь, одетый попросту, выскользнул ты в город и раздавал мило­стыню... Но при возвращении не был узнан привратником, и тот грубо и дерзко бил тебя в воротах твоего архиерейского дома, а ты, утром занемогши, сказал, что оступился и упал на лестнице. — И вот, теперь, люди не хотят не только удара, но даже слова простить друг другу.

Твой выход в наши дни маловерия, 6езверия и окаменения сердец имеет великое значение для нас. Он напоминает  нам  о  твоей  ревности  по  вере   и  Богу, о  твоей  любви   к   правде   и   милосердию. От мощей твоих веет благодатью   мира  и  радостью любви. Благослови же нас и  возьми   опять  под свое  попечение, так как мы далеко ушли с истинного пути, с пути, которым ты шел, с пути  любви  к Богу и людям...

 

«Святителю отче Иоасафе, моли Бога о нас!» — несется пение клира; гудят колокола, сотни тысяч рук подни­маются для крестного знамения, море голов склоняется перед мощами, льются слезы и летят горячие  мольбы.

Пришли. Опять западные ворота монастыря. Входим во двор и в храм. Мощи снимают с носилок. Вот гроб поднесли к раке, сняли с нее верхний ободок и опустили в нее гроб, снова наложив ободок. Святи­тель возлег на новом славном месте своего покоя. „Святителю Христову Иоасафу, преклоньше колена, помо­лимся", — возгласил протодиакон, и все молящееся опу­стились на колена перед гробницей новоявленного чу­дотворца, а митрополит прочел ему молитву.

Молебен окончился. Провозглашены многолетия. Великий князь и княгиня прикладываются к мощам. Пре­освященный Питирим благословляет их иконами Свя­тителя...

Наконец, и стоящие в храме тесным кольцом окружают раку. Прибывшие священники, в разных облачениях (кто какое мог достать), сейчас же встав около раки, начинают первый молебен Святителю с акафистом. Присутствующее здесь поют сами. Мне уда­лось стоять около самой раки. Иеромонах меняет пе­лены на мощах. Вот он снял покровы с мощей и унес их в алтарь. Мощи Святителя остались открыты все, кроме лика. Святитель лежал высокий ростом и худой. На нем надето все белое шелковое облачение. Белый муаровый саккос и такой же омофор, отделан­ный золотым кружевным позументом и такими же крестами, плотно облегали его стан. На груди надеты крест и панагия, на голове белая глазетовая митра, ши­тая золотом. Руки плотно сложены на груди; они коричнево-серого цвета, похожи на резные кипарисные старинные изображения и хотя высохшие, но совершенно целые. Целы не только кожа и кости, но и самые  мускулы, хо­тя и сухие. Целы все персты и ногти, так что   получалось впечатление, будто эти руки изваяны или выточены художником... Из-под подризника видны худые ноги. Они в белых чулках и красных бархатных туфлях... Вот пришел иеромонах и стал закрывать святые мощи многими пеленами... Опять стало жалко. Почему, хотя бы только на этот единственный  торжественный   день,  не оставить открытыми святые мощи? — пусть убеждаются  неве­рующие и сомневающиеся в нетлении Святителя, пусть восторгаются верующие красотою бессмертия святых, — ибо тела святых есть жилище Святого Духа...

 

Один за другим, теснясь, прикладывается народ к святым мощам. Сколько здесь сменилось лиц, сколько излито дум и молитв, сколько вылетело вздохов, пока только служили молебен! Молебен кончился... В последний раз прикладываюсь к мощам Святителя и выхожу из собора. У дверей уже стоить огромный черед. За воротами сняты и конные, и пешие войска, но вся площадь полна народом...

Перед отъездом   из  квартиры иду посмотреть, где жили эти  тысячи   и   сотни  тысяч  деревенского   люда. Недалеко от дома, где я поместился, были и столовые... На большом пустыре построены  навесы; в них работают солдаты кашевары и бабы. Последние сидят и чистят картофель. Масса начищено и целая груда шелухи. Весело идет пар из котлов. Здесь варятся щи и каша... Несется приятный запах варева. Ярко горит огонь в печи, подогревая куб с водою.   Можно  было  поди­виться  чистоте   этой  кухни... На открытом воздухе, за длинными белыми тесовыми столами,  сидело  множество деревенского люда. Было время  чая.  Из больших жестяных чайников наливали кипяток по кружкам... Всюду царило оживление и праздничное настроение.

На стенах построек и у входа в этот двор были наклеены большие белые листы. Порция щей 3 коп., — каши 3 коп., — картофелю 3 коп., фунт хлеба 3 коп. и т. д. и т. д. По улицам города проложены пожарные рукава, и сделаны краны для питья воды...

Шестой час вечера. Расплачиваюсь с хозяйкой и вы­хожу на улицу. Всюду движение, всюду празднично... на­рядные люди или толпы деревенского люда... Прощаюсь с Белгородом и иду на вокзал.

У вокзала стоит полиция и конные жандармы. На вок­зале бездна народа —  в третьем классе. Шум и толкотня страшные. Видно было, что вся прислуга и кондуктора выбились из сил и потеряли голову. Но­сильщики отказывались брать билет. Узнаю, что поезд пойдет только через 3 часа, и снова иду в город по­смотреть бараки. Расспрашиваю дорогу. Оказывается, до­вольно далеко, около городского кладбища... Иду по боковым улицам Белгорода... Они даже не мощены. Как тут убого! Много маленьких хибарок под соломой. Что-же было здесь во времена святителя Иоасафа?! Не здесь ли ходил он, тайно раздавая милостыню и разыскивая сирот и убогих?!.. Было уже шесть часов вечера. В церквах звонили ко всенощной... Вон там, внизу, центр Белгорода, с белыми церквами и колокольнями; вон видно и монастырь, где почивает Святитель... Ко­локольня монастыря опять иллюминована и опять подни­мается светящимся столбом к небу. Гулко несется звон в вечернем сумраке, и делается радостно по случаю великого и святого дня и как-то грустно покидать эти ликующие места.

Вон вдали показались светящиеся шары... Это — бараки с керосинокалильными фонарями... Подхожу... Опять деревянные постройки и навесы; столовая и чайная... а вот и большой деревянный сарай с белой вывеской. Здесь земство продает хлеб по 3 коп. фунт... а далее, на лужке, и бараки. — Это длинные сараи или вернее просто высокие, длинные, деревянные крыши на земле, с небольшими  стеклянными   окнами   около  остроконечных сводов этих крыш. Они построены в два ряда и тянутся довольно далеко... Там, где спереди и сзади у этих крыш образуется треугольник, это место за­бито досками, и устроена небольшая дверь, вышиной аршина в два с небольшим, завешанная парусиной... Между бараками и около них ходит много народу.

Поднимаю один полог и вхожу в барак. Уже темно. Видно только, что все в бараках копошится. На земле настланы доски. На аршин вверх от них идет второй ряд досок, потом, кажется, есть и третий. За темнотой уже не помню... И на всех этих досках ле­жат кучи тел. Все копошатся серые люди... здесь и с больными, и с детьми.

Помню, на досках на земле сидели бабы с кучей ребят. Здесь были и грудные младенцы. В одном ба­раке даже стояла тележка, а в ней лежал больной, у которого руки и ноги были скорчены и сведены к лицу.

Всех этих несчастных долго еще не пустят в обитель, — напрасно и идти туда, — и они сидят и ждут здесь в бараках своей очереди... В одном бараке несколько голосов тихо пели молитву...

Из бараков через лужайку перехожу к тому месту, где раскинуты солдатские палатки. Горит огонек, и кипит куб, выпуская струи пара... Ходят солдаты. „По­скольку же вас в этих палатках?" — оказывается, по 30 чел. и более. Прямо па земле постелены соломенные тюфяки... „Холодно вам, небось, спрашиваю, ночью?" — „Да это-то бы ничего, а вот как дождь, так парусина то и промокнет, прямо весь мокрый лежишь..."

Спешу обратно на вокзал. По улицам полиция. На­силу пропустили к вокзалу. На вокзале, кажется, еще более увеличилась толчея. В проходе на платформу постлан ковер. Ждут отъезда Великого Князя и Ми­трополита Московского. В числе публики появилось много местных гимназисток, в зеленых платьях и белых фартуках. У одной в руках букет. С вами классные дамы. Очевидно, они собрались провожать высокопоставленных особ.

Билетов не выдают; говорят, что места в поезде все заняты. Уже один поезд прошел. Некоторые от­правляются пешком до ближней станции, чтобы там взять билеты. Однако, рублевка „на чай" расположила в мою пользу одного носильщика, и он, продежурив у кассы часа два с лишним, достал мне билет. Уже было совсем темно, когда я простился с Белгородом, в необыкновенный день его светлого торжества.

 

 

 [Протоиерей] Сергей Голощаповъ.

 

<< Назад

1

2

3