Святые дни в Белгороде. Часть II

---------

 

1-ое сентября я снова еду в Белгород. Еще доро­гой уже создается какое-то особенное  настроение. Быстро мчится поезд. В вагон со мною пять человек крестьян. Все они едут в Белгород. В соседнем купе какой-то странник, исходивший Святую Русь  вдоль   и  поперек, ведет беседу с учащейся молодежью. Кончается тем, что одна из собеседниц дает деньги страннику и говорить: «дедушка, будешь в Белгороде, помяни за упокой Геннадия". Далее и далее по всему поезду рассеяны белгородские  паломники. Пролетела ночь в вагоне. 6 час утра. „Белгород". Сходит много народу. На вокзале небывалое  движение. К зданию  даже  пристроен   целый зал. Много  народу, суетня, едва можно дозваться носильщика.

Иду по городу. Еще очень рано, но улицы полны народом. „Смотри, смотри, говорить один другому, вон крестный ход-то какой, на целую версту растянулся". Смотрю и я в ту сторону. Через низенькие заборы вижу, что-то движется серое, но что, не пойму. Подхожу к перекрестку. И в это же время слева из переулка показался крестный ход. Впереди шел весь запыленный священник с крестом, далее нисколько пар хоругвей, запрестольные иконы; потом парами священники и дья­кона, видимо утомленные и в пыли. Шедший сзади всех священник читал акафист святителю Николаю. За ним громадный хор народа повторял киевским напевом: „Радуйся, Николае, великий Чудотворче. Аллилуия, аллилуия, аллилуия". Около духовенства двигался человек седой, высокого роста, в синем подряснике. Вид со­средоточенный, ноги босые, в руках большая железная палка с крестом. Оказалось, это был известный в России странник Василий. Далее плыла серая туча на­рода, море голов, покрытое облаком пыли. Молитвен­ный трепет охватывал душу при виде этой толпы, всту­павшей с хоругвями и крестами в Белгород. Священ­ный город и священное время! Жаль, что эти крестные ходы город встречал без звона!

Однако, крестный ход не пошел к монастырю, а дви­нулся по боковой улице к отведенному для него пункту. Я остановился на углу. Боже, какая масса плыла за ним народу! Трудно было устоять. Эта масса с котомками и палками плыла неудержимым потоком; было тысяч до 20 народу, и я не мог их всех переждать.

Иду далее. Город весь чистенький, всюду выкидывают флаги. У женского монастыря целая толпа народу. Вот и мужской Свято-Троицкий монастырь. Иду вдоль его белой стены. Теперь здесь сплошь народ. По стене не­прерывной вереницей сидели нищие. Среди них было много слепых и несчастных калек. Все они проси­ли о помощи. В одном месте слепые под волынку пели молитвы. Жалобные   голоса  их   смешивались  со странными печальными звуками струн и производили своеобразную грустную музыку. Около них стояла группа богомольцев.

Большая белая Знаменская церковь монастыря одной стеной выходит на улицу. Вижу в окна — церковь битком полна народу. С улицы стоить народ у окон и молится. Иду далее. У святых ворот вся площадь полна народом. Около ворот масса полиции. Толпа стоит полукругом, и в ворота пускают по очереди. Ворота за­крыты. „Ваш билет", остановил меня околоточный. Карточка от влиятельного духовного лица дала мне доступ во двор монастыря. Теперь уже густо в две оче­реди стоял народ во дворе монастыря. Здесь было не столько простого народа, сколько так называемой чистой пуб­лики. Стояли в очереди и в шляпах, и в пальто. В руках часто рублевые свечи.

Та же карточка отворила мне двери собора. Весь он был чистенький. Парусина снята. Масса свечей горела перед иконами. Рабочие ставили решетку, которая бы отделяла середину собора от простой публики.

Становлюсь в очередь для спуска в пещеру. Народ не пропускают, так как скопилось много больных. Каких только ужасов здесь не было!? Вот несут в каком-то мешке несчастного. Не видно, есть ли у него ноги, или это только туловище и голова. Вот на простыне несут еще человека; весь он скорченный, со сведенными руками и ногами. Далее на носилках несут женщину, потом пронесли всего расслабленного мужика, голова которого болталась как на нитке. Весь он был какой-то разбитый, и несли его мужик с бабой, посадив на свои руки. Кого-то еще пронесли на закорках. Еще и еще движутся больные. Страшно смотреть на них. Сердце сжимается, весь невольно вздрагиваешь, глаза за­крываются от ужаса. Нигде и никогда я еще не видал такого скопища больных, таких уродств и страданий. Потом я видал массу подобных же больных на улицах Белгорода. С ужасом вспоминаю об одном. Его возили на тележке. Руки и ноги несчастного были изуро­дованы страшно и скрючены, так что колени его почти соприкасались со ртом. Много было несчастных женщин в падучей болезни. Дикие вопли издавали они и проявляли какую-то бушующую неестественную силу. Больных, которые стояли сами на ногах, не пропускали вне очереди.

Невольно предо мною ожили Евангельские события. „И приводили к Нему, т. е. к Иисусу Христу, пишут еван­гелисты, больных различными недугами и страстьми одержимых. И бесноватых, и лунатиков, и расслабленных жилами, и повергали их к ногам Иисусовым. ...И полагали их на пути, чтобы хотя тень Его осенила их... И весь народ искал прикоснуться к Нему, ибо сила от Него исходила и исцеляла всех... и те, кто прикасался к Нему, исцелялся"...

Вот оно, думалось мне, вот оно царствие Божие на земле, вот точно Христос вновь сошел на землю. Это явился Его Апостол, истинно-верующий в Него, а ведь Христом обещано, что верующий в Него сотворит дела большия, чем сотворил Он Сам. И вот, лишь только услышали люди, что явился этот верующий, в силу своей веры носящий в себе чудную силу благодатных даров, по обетованию Христа, как сейчас и устреми­лись люди сюда к источнику этой силы. Здесь, в этой пещерке с гробницей святого Иоасафа, как-бы образовалась новая Вифезда, и вот немощные столпились около этой купели благодати...

Больные спускались вниз... С замиранием сердца ждал я возвращения несчастных... Их выносили. На их глазах и глазах несших были слезы; порой взгляд несчастных горел каким-то успокоением и радостью. Кто знает? кто проникнет в тайну их души? Кто сможет выразить их чувства, когда этих калек прикладывали к Святителю? Тогда их душа, забыв все, кроме своей муки, беседовала со Христом и Его угодником. Что сказали они друг другу? Что ощутил не­счастный страдалец в это мгновение? Какой переворот произошел в нем? Может быть, он почувствовал приток новых неведомых сил, сулящих ему здоро­вье. Может быть, его душа, доселе вечно скорбящая, вдруг успокоилась и примирилась, и решила терпеть до конца ради загробного воздаяния? Один Господь, да тот, кого они просили, к кому целуя, припадали, знают эти тайны!

Я видел потом, когда уже Святителя положили, в раку, как подвели слабоумную девочку. Ее голова и туловище как-то не гнулись. С трудом мать прило­жила ее к рукам Святителя. Девочка подняла голову. Точно заря разлилась по лицу ее, глаза были влажны и блестели, и она как бы с удивлением смотрела на потолок сени над мощами... Ее отвели и поставили у стены около мощей. Лицо ее все носило на себе печать какого-то неведомого нам восторга... Кто знает, что со­вершилось в ней!

Вечером 2-го сентября я видел у стены в собор группу людей; на стуле сидел какой-то человек, глаза его плохо смотрели, весь он был точно после далекого пути, и точно что-то случилось с ним неожиданное. Он рассказывал, что был расслаблен руками и но­гами, едва мог двигаться, но, приложившись к мощам, почувствовал бодрость и силу. Он видимо волновался. Его успокаивали. Кто объяснит все это? Кто постигнет всю тайну чудес? весь переворот в душе и теле человека исцеленного, и кто может рассуждать о том, почему одному подано чудо, а другому нет? Один Сердцеведец, да разве Святые Его знают эту великую тайну...

Вереница больных прервалась. Я спустился в пе­щерку. Сколько здесь сейчас было пережито, сколько пролито слез, когда нисколько минут тому назад вносили сюда   несчастных. ...По-прежнему   спешно   идет череда. Еще больше горит свечей и лампад. Святи­тель закрыт весь, даже отверстие на руках прикрыто черной бархатной пеленой. Целуя, ощущаешь персты его...  

Поднимаюсь из пещеры в собор. Священники и некоторые богомольцы ходят, осматривают. Много тол­пятся у шкафа с облачением Святителя. Около шкафа стояли сильно покатые носилки. На них должен стоять гроб с мощами Святителя в полустоячем положении во время литургии 4-го сентября.

Иду въ левый придал. На черном мраморном воз­вышении стоит золоченая гробница. Над ней сень под старое матовое серебро. Три высоких купола, наподобие глав церкви Василия Блаженного (в Москве), высоко поднимаются над сенью. Они все украшены массой металлических серафимов. Наверху кресты. Вся сень и столбы ее украшены иконками в старинном стиле. На серебряном потолке сени над гробницей большой круг­лый образ Спасителя. В ногах, у потолка, резные крон­штейны; на них потом навешали лампады. Помню в ногах чудную большую золоченую лампаду со старин­ными образками, а наверху двуглавый орел. У лампады подвески из сапфиров и рубинов... царская, говорил народ. Далее висела лампада Великой Княгини Елисаветы Феодоровны. Как первая лампада поражала своим богатством, так вторая своим изяществом. Это был серебряный круг с темно-голубым стаканчиком в середине; она висела на серебряных цепях; внизу под­вески из зерен жемчуга с изумрудами... Далее помню две одинаковых лампады в виде золоченых фонарей и масса других громадных лампад. Я всего насчитал их до сорока.

Иду в алтарь. С правой стороны престола носилки и новый гроб для святых мощей. Носилки желтые полирован­ные, обиты сверху темно-малиновым сукном, с медными местами для ножек гроба. На носилках стоял некрашеный белый кипарисный гроб с золочеными металлическими скрепами по углам и такими же скобами по бокам. Гроб накрыт крышкой, на которой сделан металлический же крест. В головах и ногах скважины для ключей. Гроб накрыт темно-красной пе­леной. Народ благоговейно молился и целовал гроб. Какое-то необыкновенное чувство радости и грусти наполнило мою душу. Готовится светлое торжество, как бы восстание Святителя от смертного сна, но этот при­готовленный гроб как-бы напоминал о похоронах кого-то близкого, дорогого человека. Чувство радости смешивалось с чувством какой-то грусти. Я невольно вспомнил великую пятницу, когда мы, предвкушая великую радость Воскресения Христова, все же испытываем и глубокую печаль и скорбь при виде Его плащаницы.

Я вышел из собора. Те же толпы народа, те же оче­реди. Всюду на скамеечках и на траве сидели группы народа. На высокой монастырской колокольне копоши­лись рабочие, вбивая крючки и вешая разноцветные фо­нарики для иллюминации.

Прохожу в монастырский корпус, где поместились приезжие высокие гости. По длинному коридору ряд две­рей с карточками: Епископ Никодим... Архиепископ Назарий… Епископ Андрей... Епископ Елевферий и т. д. Здесь же жили архимандриты и другие важные лица. Все они имели по небольшой комнате, и было удиви­тельно смотреть, как они мирились с этой убогой об­становкой жизни. У всех как-бы забылось все земное, все жизненные удобства: в эти дни люди оторвались от земли и поднялись выше нее.

Встречаю в коридоре знакомого священника, това­рища по академической скамье. «Как вы сюда попали»? Приехал на торжество, а билета нет, без билета же не впустят сюда более. Как же вы решили? Буду жить здесь в коридоре. Не за тем же я   приехал сюда, чтобы стоять на улице за оградой. Мне самому также надо было добыть билет для входа в собор и мона­стырь на 3-е и 4-ое сентября. В коридоре толпилось много прибывших священников и монахов, желавших получить билет. Напрасны были поиски. И Преосвящен­ный Никодим, епископ Рыльский, викарий Курской епархии, и секретарь архиепископа Курского Питирима, и клю­чарь все отвечали одно: «все билеты розданы. Идите в земскую управу, там есть билеты в ограду». Священ­ники протестуют. —«Помилуйте, ведь мы приехали от целых приходов; нас будут спрашивать наши пасо­мые: что вы видели в Белгороде? — А мы, не имея би­летов, должны будем стоять вне ограды».

— „Что делать, хладнокровно отвечает секретарь, ничего, господа, сделать для вас не могу".

Вместе со священниками спешу и я в земскую управу. Народу там бездна. Внизу предводитель дворянства принимает приехавших дворян, обращающихся же с просьбой о билетах, отправляет наверх к чиновникам.

Оказывается, чтобы получить билет, надо подать прошение на имя губернатора. Впрочем, бланки прошений изготовлены на пишущей машинке: остается только впи­сать свое имя.

Поспешно пишем прошения и кидаемся вверх по лестнице. Вся площадка, равно и прилегающей к ней зал заполнены народом. Напрасно народ стучится в боковые двери. Неумолимый городовой никого не впускает. Поневоле отправляемся в зал. И здесь стоит черед. Говорят, что подавшие прошение только на дру­гой день получат билеты. Мы де вчера подали, вот се­годня и стоим, ждем в очереди.

Дело оказалось иначе.

Вышел чиновник с пачкой коричневых билетов. Он брал прошения и сейчас же выдавал билеты, над­писывая сзади, кому дан билет. Вокруг его стола поднялась страшная давка и толкотня. Напрасно он грозил, что не даст билетов, — зал мгновенно наполнился народом. Разнесся слух, что потолок дал трещину. Явились городовые и стали выгонять народ.

После долгих усилий и страшной толкотни и я с при­шедшими священниками получил билет. Увы, билет оказался действителен только в местности, прилегаю­щей к монастырю.

Попросту сказать, билет давал право ходить по улице!

Иду искать себе помещение в городе. Гостиницы при женском монастыре оказались полны народом. В частных номерах за комнату просят 5—10 руб. в сутки. Кое-как у каких-то квартирантов, снимаю полутемную комнату и водворяюсь в ней.

В городе чувствуется праздник. Всюду толпы народа, гуляет масса учащейся молодежи. У мужского монастыря толпа народа все ждет очереди приложиться; у женского стеной стоить народ, ожидая Великую Княгиню.

Но городу ездят высокопоставленные лица в шитых мундирах. Вот проехал ряд придворных экипажей. Прибыли Великий князь Константин Константинович и Великая Княгиня Елисавета Феодоровна. В монастыре раздался торжественный звон...

Этот разъезд придворных лиц напомнил мне время коронации в Москве. Тогда было так же торже­ственно и празднично. Только теперь это торжество было проникнуто религиозной идеей. Эти толпы паломников, эти крестные ходы давали какой-то молитвенный тон всему окружающему.

Прекрасная, даже жаркая погода, яркое солнце усили­вали праздничное настроение.

Вновь, хотя и с большим трудом, проникаю в мо­настырь. Решил не уходить оттуда до всенощной. После долгих хлопот и напрасных розысков, обраща­юсь к Преосвященному Андрею, епископу Сухумскому и прошу его оказать мне содействие, чтобы присутствовать на торжестве. Молодой и видимо сердечный владыка не­обыкновенно участливо и ласково отнесся ко мне. Он дает мне свой билет для беспрепятственного пропуска в алтарь.

Вот и 6 час. вечера. В соборе началась заупокойная всенощная по святителе Иоасафе... Собор полон народа. У южной стены Великий Князь и Великая Княгиня со свитой и высокопоставленными лицами. Была необыкно­венно дорога с их стороны та скромность, которую они обнаружили здесь. Они не пошли вперед, не заняли лучших мест, не стесняли народа. Перед ними гу­стой толпой стояли молящиеся, и члены царской семьи как бы смешали себя с толпой простых богомольцев.

На подсвечниках масса горящих свечей. На клиросах большой хор архиерейских певчих в парадных кафтанах. Почти все песнопения исполняются киевским распевом. „Любимый напев Святителя, подумал я. Его он слушал отроком и юношей, когда учился в Киеве; под эти мелодии молился он в первые годы своих монашеских подвигов".

Было необыкновенное состояние за этой всенощной. Мо­литва за упокой того, кто уже в небесном свете зрит Бога и сам молится за нас. И каждый раз, когда диакон на эктении громко возглашал: „еще молимся о упокоении души усопшего раба Божия епископа Иоасафа и о еже проститися ему всякому прегрешению его вольному и невольному" „яко да Господь Бог наш учинит душу его, идеже праведнии упокояются" — в эти минуты каза­лось, что ангелы возносят душу Святителя все выше и выше к престолу Самого Бога...

На литию и на пение заупокойных „непорочных" выходил Курский архиепископ Питирим, а пред пением этих „непорочных" Белгородский викарий епископ Иоанникий (как передавали мне — великий почитатель святителя Иоасафа)  говорил  проповедь о святителе Иоасафе.

Он рассказывал о жизни Святителя и чудесах при его гробе. Чрез всю его проповедь проходила одна глубоко выдержанная мысль, выражавшая скрытую не­поколебимую веру: святитель Иоасаф есть поистине Угодник Божий, святой и по жизни, и по чудесам своим.

Когда на „непорочны" вышел архиепископ Питирим и масса духовенства в белых ризах с зажженными свечами, когда хор мужских голосов запел стихи 118 псалма, изображающее состояние души верующего че­ловека в ее искании покоя в Боге, и мальчики звон­кими голосами печально повторяли припев — „благословен еси Господи" — то все богослужение мне напоминало Великую Субботу.

Заупокойный канон читал какой-то дьякон тенором, и его звучный   голос  раздавался  по   собору. „Упокой, Господи, душу усопшаго раба Твоего".....  При пении „со святыми   упокой"    почти   все  присутствовавшие опусти­лись на колени.  

Я вышел по окончании канона из церкви. Площадь пред монастырем была буквально залита народом. У многих в руках были зажженные свечи. У стены монастыря, около Знаменской церкви, служили заупокой­ную всенощную. Темное небо, усеянное яркими звездами, раскинулось над Белгородом... Невольно вспоминалась та рождественская ночь, когда святитель Иоасаф ходил по городу, разнося подаяния. Неузнанный, он тогда был жестоко избит привратником в воротах своего дома... На улицах ходили толпы народа. Многие бабы сидели прямо на земле. В доме, где я остановился, была за­нята даже темная комната.... Белгород ждал великого праздника...

...Утро 3-го сентября. Солнце радостными лучами обливает Белгород. На улицах толпы народа и сильное движение. Иду в собор. Навстречу несутся вереницы экипа­жей, коляски   и   кареты;  в  них видны представители высшего   духовенства;  архиереи  в  крестах и орденах поехали навстречу митрополиту.

Опять у собора толпы народа. Железные ворота затво­рены; с завистью глядят паломники через решетку ворот во двор монастыря.

Вхожу в монастырь. Торжественно гудит колокол, ему вторят мелкие колокола. Красное сукно расстелено от дверей собора до ворот; ждут великого князя и княгиню. На встречу им к дверям вышел архиепископ Курский Питирим, окруженный клиром. Все в облачениях из белого глазета.

Вот началась и обедня. Последняя заупокойная литургия по святителе Иоасафе. Двери в пещерку закрыты. Никого уже не пускают. Ключарь предупреждает слу­жащее духовенство, чтобы во время панихиды никто не входил в склеп, так как туда пойдут одни епи­скопы.

Литургию служит архиепископ Питирим с несколь­кими епископами и множеством духовенства. Во время пения Символа веры, когда надо священникам колебать воздух над Святыми Дарами, от воздуха протянуты были белые ленты, чтобы священникам, при их многочислен­ности, удалось прикоснуться к святому воздуху.

В середине обедни в ризнице началась некоторая сутолока. Приехали из Москвы гости: Архимандрит Чу­дова монастыря Арсений, протоиерей Восторгов, свита митро­полита; наконец вошел в алтарь и сам Высокопреосвященнейший Владимир, митрополит Московский. Все съехались, все собрались на великое торжество.

Литургия кончилась. Полдневное солнце падает лучами в окна полукружия алтаря; храм полон народу. На се­редину собора вышел митрополит и все бывшие здесь епископы, их было 10.

По обе стороны протянулась вереница духовенства, и началась последняя панихида по Святителе. В последний раз возглашают диаконы: „еще молимся   о   упокоениии души усопшаго, Преосвященнейшаго епископа Иоасафа, и о еже проститися ему всякому прегрешению вольному и невольному. Яко да Господь Бог наш учинить душу его, идеже праведнии упокояются". Удар за ударом слышится печальный перезвон монастырских колоколов, и кажется, что душа Святителя высоко, высоко над нами, там в ясном голубом небе, облитом лучами солнца — возносится ангелами в белых ризах все выше и выше в глубь и сияние неба. (К сожаленью, во время этой панихиды выпустили такие дивные и трогательные песнопения как: „Покой, Спасе наш, с правед­ными" и „Сам Един еси Бессмертный).

Панихида кончается. „Со духи праведных скончав­шихся душу раба Твоего, Спасе, упокой"..... и вот епи­скопы спустились в пещеру, за ними Великий Князь и Княгиня и несколько лиц из свиты. Сейчас Святи­теля должны из раки переложить в гроб. В храме воцарилось молчание. Прошло довольно много времени, прежде чем епископы вышли из пещерки. Панихиду докончили в пещере у гроба Святителя, и храм как-бы застыл в ожидании чего-то великого. Наступили торжественные и величественные моменты. Епископы в молчании прошли в алтарь и стали разоблачаться. Клю­чарь, придя в алтарь, показал золотые ключи, кото­рыми заперли гроб с мощами Святителя.

 

 

<< Назад

1

2

3

Далее >>