Никольский листок № 4 (105), 2009
АПРЕЛЬ 2009 г. № 4 (105)
7 апреля 2009 года в день великого праздника Благовещения Пресвятой Богородицы по окончании Божественной литургии была освящена мозаичная икона Воскресения Христова в часовне, выстроенной на месте снесенной в советское время. С этого дня двери часовни открылись для всех желающих поклониться Господу, Пресвятой Богородице и благоугоднившим им священномученикам Сергию, Павлу и Александру и попросить у них молитвенной поддержки, помощи и укрепления, особенно в грядущие дни Страстной седмицы. После молебна в своем обращении к прихожанам настоятель храма архимандрит Дионисий поздравил всех с великим праздником и обратил наше внимание на то, что «благая весть, которую принес 
Архангел Гавриил касается и сегодня каждого из нас и предвосхищает хотящее быти спасение. Потому особенно велика эта радость в преддверии Страстной седмицы, ибо вместе с Господом проходя путь скорбей, мы можем не выдержать всей эмоциональной нагрузки сопереживания тому, какое бремя взял на себя Господь, неся этот крест. Но мы с вами уже знаем, что благая весть принесена о спасении, благая весть принесена о искуплении, и что за страданием, за крестом, за смертью следует Воскресение, следует Пасха Христова.»
Завершая свое слово, архимандрит Дионисий сказал: «Сегодня мы совершили освящение иконы Воскресения Христова в преддверии Пасхи в часовне святых новомученников и исповедников, небесных покровителей нашего храма, священномучеников Сергия, Павла и Александра. И это не может не напоминать нам о том, какие испытания Господь послал народу нашему за гордость, за противление, за отступление от веры. Нам сейчас хорошо говорить, когда мы являемся свидетелями возрождения веры, когда мы имеем возможность пользоваться всеми благодатными дарами, которые дает Святая Церковь, и то ими не пользуемся, а пытаемся скорее эгоистично брать их для своих сугубо узких личных целей. А вот когда наше сердце станет наполнено той любовью, которую имели новомученики, и, взирая на их пример, будем обращать свое сердце к нашим ближним и отдавать все свои силы делу служения Богу, Церкви и Отечеству — вот тогда мы действительно не лишимся ни здесь земных благ, не лишимся и Царствия Небесного со всеми святыми, благоугодившими Богу.»
Традиционно в дни Страстной Седмицы храм наполнялся молящимися более обыкновенного, и в необычно морозную Пасхальную ночь праздничный крестных ход был многолюден и многосветел от свечей и фонариков. Те же, кто остался в храме и после крестного хода — перед Литургией смогли зажечь свои фонарики от Благодатного Огня, доставленного к нам в храм прямо во время богослужения — радость, в последние годы благодаря современным средствам передвижения и связи ставшая тоже традиционной.
Чудо
Моему дяде Михаилу
Саня Соколов покрестился. Вышло это неожиданно и почти случайно, хотя ничего случайного, конечно, не бывает, и просто так такие дела не делаются. Это — промысл Божий называется, так потом ему батюшка объяснил.
Саня поехал в гости к брату, в Питер, на недельку. Походил по городу, полюбовался красотами площадей и каналов, помаялся в Эрмитаже — уж очень много всего — устал, зашел в Александро-Невскую Лавру, как раз на службу попал. Ох, и понравилось ему там, так хорошо, что и не уходил бы. И служба такая красивая, пение, ну прям, ангельское. Он и вправду подумал, что ангелы поют, да брат вечером разъяснил, что там хор на балконе спрятан. Но все равно здорово. И запала Сане мысль покреститься. Ему уже 36 стукнуло, и в церкви-то всего второй раз был на своей памяти, но вот очень уж захотелось.
Он долго не раздумывал, чего тянуть, утром пошел в соседнюю церковь, там его и покрестили. Спросили только: «В Бога веруешь?», на что он просто ответил: «Да». Потом батюшка почитал молитвы, помазал чем-то, да в воду окунул. Саня пришел довольный, благоухающий. Посидели с братом, отметили. Хорошо! Только много всего непонятного, там ведь правила всякие, молитвы, посты, праздники. Надо потихоньку разбираться, что к чему. Сходил Саня еще раз в церковь, купил книжек, как раз в поезд на обратную дорогу. Ехать Сане двое суток, да с пересадками. Пока ехал, половину перечитал. Почитает-почитает и в тамбур, покурить, да обмозговать прочитанное.
Было от чего задуматься. Саня даже струхнул немного, поторопился, пожалуй, с крещением, можно было и так в церковь-то походить, а то, аж голова кругом. Но теперь-то что уж пенять, дело сделано, надо как-то устраиваться. Узнал Саня про утренние и вечерние молитвы, которые надо читать каждый день, про постные дни в среду и пятницу, а иногда по месяцу и больше. А если не молиться и поститься — это грех, значит дело плохо.
А тут как раз пятница. Брат курицу жареную и яйца вареные положил в дорогу, как полагается, а Саня на них облизнулся только, — пару огурцов съел, да сушки с чаем, вот и вся еда. Весь извелся от голода, но стерпел, дотянул до субботы, там легче стало, заморил червячка.
Приехал Саня домой и началась у него новая жизнь. Начались всякие сложности и проблемы. Во-первых, с женой. Она, конечно, за Саню порадовалась, поздравила его с крещением, сама-то она в детстве крещена была. Но его следование всем этим правилам, это уж чересчур. То у него постный день — это я не ем, то я не ем, то у него молитва, то он в город на службу в церковь поехал, то у него воскресенье, работать нельзя, то праздник, так ведь и все хозяйство запустить можно. А еще пристал с венчанием. Вот уж двенадцать лет как живем, а он — венчаться. Все ж таки уговорил. Поехали в город, обвенчались в церкви. Матери рассказала, так та давай отца пилить: «нам тоже надо, почитай больше тридцати лет невенчанные живем». Тоже, наверное, повенчаются, мать, она такая, не отступит.
Во-вторых, начались проблемы на работе. Работал он машинистом в соседнем поселке. Из рудника гравий возил по ветке на загрузку. Три дня дома, три дня на работе. Жил в бытовке с мужиками. Вечером в шашки играли, телик смотрели, да языки чесали. До Санькиного крещения религией мало интересовались, все в основном про политику, да про футбол разговоры вели. А как Саня из Питера вернулся, так все эти темы заглохли, а начались жаркие диспуты-споры про Бога. Спорили, в основном, двое. Саня и Колян, лучший Санин друг еще со школы. Они вместе на курсах машинистов были, после школы. Вместе в армию уходили, оба в морфлот попали, только Саня на атомную подлодку, а Колян на крейсер. После армии вместе стали машинистами работать, то сменщиками, то в паре. И жили в одном поселке, через улицу.
Заводил спор, как правило, Колян. Он был крещеный, но в Бога не верил, и это Санькино увлечение не одобрял. Ну и где, спрашивается, этот Бог, если Его никто толком не видел. Написали там всякие сказки и народу мозги пудрите, чтобы работал за копейку и не трепыхался. А гадов и сволочей в мире все больше и больше, что-то видать ваш Бог их больше любит, раз на мерседесах разъезжают и горя не знают. А ты постись, молись, да добрые дела делай, дурачок.
Санька поначалу ничего толком не мог ответить, на такие наскоки, только твердил, что Бог все-таки есть, потому как без Него вообще все бессмысленно, и он, Санька, в Него верит. А вера, великая вещь, она может и реку остановить, и гору сдвинуть и вообще любое чудо сотворить.
Колян на чудо злился больше всего. Да какое-такое чудо. Сказки это все, фантазии. Ну, покажи хоть одно. Тогда может и поверю.
Саня чуда показать не мог, не решался как-то, все же чудеса святые делают, а он кто? А если не получится чудо, тогда как? Ведь совсем Колян разойдется, не остановишь. Но очень хотелось Сане друга переубедить, он даже Бога об этом попросил, у самого-то не выходит никак.
Поехали как-то Колян с Саней и с мужиками на покос. Колян корову держал, а Саня ему каждое лето помогал сена накосить, зато потом Колян с ним молоком делился. Лето было дождливое, холодное. На покосе маета одна. Никак сено высушить не могут. С утра вроде солнышко подсушит, начнут в копны стаскивать, а из-за леса туча вылезет, и опять все насмарку. Колян все над Саней издевался, ну где твой Бог, чего Он нам не помогает? Саня помалкивал, ходил в лес, молился, но дожди не утихали.
В постные дни Саня готовил себе в отдельном котелке, так как на покосе мужики без пары банок тушенки суп не варили. Вот в один день смотрит, а кроме картошки суп и заправить нечем. Решил пойти в лес, грибов поискать. Колян над ним смеется, проси Бога, чтобы тебе гриб послал. Год тот не грибной был и грибов в лесу вообще не было, бывают такие года. Колян-то заядлый грибник был, и места и время знал. Но Саня таки пошел. Если надо, то Бог и гриб пошлет. Походил немного и впрямь нашел гриб. На пригорке, у трех берез. Настоящий белый, большой, мясистый, не червивый, всем грибам гриб. Как Колян увидел этот гриб, так язык и прикусил. Не может такого быть, ведь нигде грибов нету, а тут такой гриб, прям чудо какое-то, ведь вчера ходил, смотрел — пусто везде. Да и на этом пригорке никогда грибов не было, совсем не грибное место. Все мужики удивляются. Вот это да, вот Бог Саньке гриб послал, настоящий, королевский. Суп получился знатный, наваристый. Так и попоститься можно.
С того случая Колян как-то поутих. Над Санькой не надсмехался и Бога не ругал. Так на него этот гриб подействовал. А в поселке гриб этот стал во многом отправной точкой. До сих пор говорят: «Да это в балочке, правее лесочка, где Санька гриб нашел», или «Они женились, аккурат, в тот год, когда Санька гриб нашел».
Колян-то потом даже у Саньки книжку какую-нибудь попросил «полегче» для начала. Видать, все ж таки есть Бог, раз такие дела случаются.
Диакон Вадим Лебедев.
Август. 2008 год.
|
Из богословского наследия протоиерея Сергия Голощапова |
Продолжение. |
ПРОТОПОП АВВАКУМ ПЕТРОВ
V.
В Москве встретили протопопа ласково. «Яко ангела Божия, прияша мя государь и бояра, — все мне рады!» Набожный царь Алексей Михайлович подошел к Аввакуму под благословение, допустил к руке и спросил: «здорово ли де, протопоп, живешь? еще-де видитца Бог велел!» И после царь часто кланялся протопопу, снимал шапку, подходил благословляться, высовывался к нему из кареты и просил молитв.
Аввакума поставили на монастырском подворье в Кремле, предлагали место, где он хотел, звали было и в царские духовники, обещали даже место на печатном дворе книги править: «и я рад сильно, мне то надобно лучше и духовенства».
Надавали Аввакуму всяких подарков и денег. Но при этом увещевали его молчать и соединиться в вере.
«Аз же сия вся яко уметы вменил, да Христа приобрящу». Впрочем, пока еще протопоп молчал, ходил в церковь и даже «шаловать» было стал, т. е. привыкать к новизнам церковным.
Но в Москве сильна была еще партия консервативная, которой не по душе были новшества Никоновы.
Возвратившийся из ссылки Аввакум был в их глазах окружен ореолом мученичества «за старую веру».
На него теперь смотрели с особенным уважением, и он отселе становится во главе старообрядцев. Нероновский кружок распался. Стефан Вонифатьев, еще в начале гонений Никона, «ослабел» и уже не особенно стоял за правую веру. Теперь по его стопам пошел и Иван Неронов, принявший монашество с именем Григория. Узнав, что восточные патриархи одобряли исправления Никона и даже предали проклятию двуперстие, он не захотел быть «под клятвою вселенских патриархов» и уже не протестовал против Никоновских реформ.
Примеру Неронова последовали и многие его приверженцы, например, боярин Плещеев и другие. Из прежнего распавшегося кружка ревнителей старины выше всех стоял теперь Аввакум. У него появилась масса почитателей и почитательниц.
В числе последних особенно выделялась боярыня Федосья Морозова и сестра ее Евдокия Урусова.
Морозова была молодая, богатая вдова, имела до 8 000 душ крестьян, а число прислуги в ее доме достигало до 200 человек; она была духовная дочь Аввакума, который почти безвыходно жил у нее на дворе.
Морозова была весьма благочестива, раздавала щедро милостыню, привечала у себя нищих и убогих, а плоть свою истязала постом и даже носила власяницу.
Горячие речи Аввакума имели громадное влияние на ее религиозную натуру, и она всей душой предалась служению старой вере.
Возвращение Аввакума в Москву дало повод придти сюда и другим ревнителям старообрядчества. Теперь мы видим в Москве нижегородского старца Авраамия, иноков Корнилия и Трифилия, юродивых Федора и Киприана.
Дьякон Благовещенского собора Федор также стал теперь расколоучителем. Все эти лица, в деле проповеди, усердно стояли за церковную старину.
Писались сочинения в защиту старых обрядов; попы Никита и Лазарь прислали царю о том же челобитную из мест своего заточения.
Особенно же большое влияние имели на народ юродивые. Федор бегал даже за царской каретой и подавал царю челобитные о восстановлении старой веры.
Аввакум с полгода ждал и молчал, да и тоже стал «ворчать» на церковные новизны. Он ходил теперь в ученое общество к Ртищеву «браниться с отступниками» и там много шумел «о вере и законе», так что однажды разошлись «яко пияни», и Аввакум, придя домой, ничего не мог есть.
Деятельность этих «ревнителей древняго благочестия» имела большой успех среди народа. Стали ходить слухи о видениях. Какой-то старец Чудова монастыря, Симеон, видел во сне громадного пестрого змия, который обвился вокруг Грановитой палаты, а голова его была внутри, и он что-то шептал царю на ухо. Это, конечно, никто другой, как Никон, внушивший царю править книги.
Инок Корнилий тоже во сне видел, как в Успенском соборе спорили светлый и темнообразный. У светлого был в руках трехсоставной крест, а у темного двухсоставной. Они долго спорили, наконец темный победил.
В народе началось сильное волнение. Теперь отношения между партиями старого закала и нового направления обострялись все больше и больше. Многие церкви стали пустеть. В самом Успенском соборе спорили как служить: по-новому или по-старому.
Между тем Аввакум составил новую челобитную, новую апологию древнего православия, в которой «многонько-таки написал», и подал ее царю через юродивого Федора.
Дело принимало все более серьезный характер. Решено было снова удалить «благоревностнаго Аввакума». Царь прислал к протопопу боярина Салтыкова сказать: «власти де на тебя жалуются: церкви де ты запустошил: поезжай де в ссылку опять». Теперь главе старообрядчества пришлось отправиться в Пустозерск.
Недолго пожил протопоп на свободе; перед ним снова стояла ужасная жизнь в ссылке. Дрогнуло было сердце его, и из Холмогор он писал челобитную царю, прося смиловаться над ним и детьми. Его друг Неронов также хлопотал за него в Москве, и протопопу позволили остаться в Мезени. Жена и дети опять отправились с ним. По дороге Аввакум не переставал учить «людей Божиих», грозно обличая еретиков «пестробразных зверей».
Полтора года жил Аввакум в Мезени, «словесных рыб промышляя», а потом его снова с двумя сыновьями привезли в Москву. Отсюда отправили «под начал» в Пафнутьевский монастырь.
Сюда являлись разные лица увещать Аввакума. Но среди самих этих миссионеров, очевидно, были сочувствовавшие старине, как например дьякон Козьма. «Козьма мой, не знаю, коего духа человек: въяве уговаривает, а в тай подкрепляет мя, сице говоря: «протопоп! не отступай ты стараго того благочестия; велик ты будешь у Христа человек, как до конца претерпишь! Не гляди на нас, что погибаем мы!».
В то же время на Москве готовились к большому Московскому Собору 1666—1667 г.
Дела раскола, пустующая кафедра московского патриарха и другие церковные нестроения требовали соборного разбирательства.
Сперва в феврале 1666 г. открылся Собор из русских представителей иерархии.
Дошло дело и до расколовождей, которые к этому времени были привезены из мест своего заключения. Привели их на собор к допросу.
Некоторые из ревнителей старины согласились принять Никоновские исправления и принесли раскаяние (например Александр, епископ Вятский, Ефрем Потемкин, иеромонах Сергий, игумен Феоктист и другие). Но стойкий Аввакум, дьякон Федор, поп Лазарь не только остались верны своим взглядам, но Аввакум сам Собор назвал даже неправославным.
На соборе постановили расстричь Аввакума и Федора. Эта церемония была совершена в Успенском соборе.
Того и другого предали проклятию; «а я их проклинал супротив», говорит Аввакум. «Зело было мятежно обедню ту».
В то же время царица, Марья Ильинична, сильно заступалась за протопопа, и по этому поводу у нее было «великое нестроение» с Алексеем Михайловичем. Но царь, очевидно уважая духовный Собор, не решился уже вторично заступиться за Аввакума.
После росстрига отвезли Аввакума в Угрешский монастырь, причем посягнули на чтимую старинным русским человеком святыню — бороду.
« И бороду враги Божии отрезали у меня. Чему быть? волки то есть, не жалеют овец! оборвали собаки, один хохол оставили, что у поляка, на лбу».
Но личность Аввакума слишком обаятельно действовала на современников.
На Угрешу потянулись посетители к темнице Аввакума. Сам царь, приехав в обитель, походил около протопоповой тюрьмы, хотя и не решился войти. Двум сыновьям Аввакума, Прокопию и Ивану, удалось пробраться к окошку и видеться с отцом. Впрочем, их схватили и повели к допросу, началось даже целое следствие о них, пошли отписи, поруки и т. п. судебная волокита. В конце концов их засадили в Покровский монастырь, и было велено держать их «в монастырских трудах» (!).
Чтобы прервать все сношения Аввакума с его друзьями, его перевели в Пафнутьев монастырь в Боровске с приказом: «посадить в тюрьму... и беречь ево накрепко, с великим опасением, чтобы он с тюрьмы не ушел и дурна никакова над собой не уготовил, а чернил и бумаги ему не давать, как и прочим колодникам»
В первое время этот указ исполнялся так усердно, что келарь не позволил Аввакуму даже в первый день святой Пасхи отворить дверь своей кельи в посидеть на пороге. Но мало-помалу и здесь симпатии стали клониться на сторону несокрушимого борца за «старую веру».
Продолжение следует
Выпуск Никольского листка в формате pdf >>