Никольский листок №7 (132), 2011
|
ГРАМОТА ВООПИИК
|
МЫ ПРОДОЛЖАЕМ РАСПИСЫВАТЬ ХРАМ Дорогие братья и сестры!
После праздника Святой Пятидесятницы продолжились работы по росписи стен нашего храма. Стены Покровского придела украшаются изображениями, посвященными Пресвятой Богородице. Просим всех принять посильное участие в этом богоугодном деле и материально поддержать приход. Основная тема росписи – Благовещение: благая весть, принесенная архангелом Гавриилом Пресвятой Богородице. Далее раскрывается главная цель Благовещения: пришествие в мир Воплощенного Бога Слова и участие Пресвятой Богородицы в Домостроительстве Божием. Свод зрительно разделяется на четыре части с основанием в углах. Прочтение начинается с северо-востока. Здесь будет изображено благовещение родителям Богородицы праведным Иоакиму и Анне о том, что они родят Матерь Бога Слова. Следующий образ, расположенный за иконостасом на восточной стене придела – Рождество Пресвятой Богородицы. На юго-востоке расположится «Благовещение у кладезя». Так как здесь нет южной стороны, то тема Рождества Христова реализуется на южной стене основного четверика. Этот сюжет, являющийся воплощением слов архангела Гавриила, расположится там по древней традиции. Далее на юго-западе – благая весть Пресвятой Деве Марии о воскресении Ее Сына из мертвых. Тема Воскресения Христова явится центральной на восточной стене главного четверика. Сюжетом в северо-западной части свода будет благая весть Богородице об Успении. На северной стене придела расположится Успение Пресвятой Богородицы. «И сказал Иоас священникам: все серебро посвящаемое, которое приносят в дом Господень, серебро от приходящих, серебро, вносимое за каждую душу по оценке, все серебро, сколько кому приходит на сердце принести в дом Господень, пусть берут священники себе, каждый от своего знакомого, и пусть исправляют они поврежденное в храме, везде, где найдется повреждение. Но как до двадцать третьего года царя Иоаса священники не исправляли повреждений в храме, то царь Иоас позвал священника Иодая и священников и сказал им: почему вы не исправляете повреждений в храме? Не берите же отныне серебра у знакомых своих, а на починку повреждений в храме отдайте его… И взял священник Иодай один ящик, и сделал отверстие сверху его, и поставил его подле жертвенника на правой стороне, где входили в дом Господень. И полагали туда священники, стоящие на страже у порога, все серебро, приносимое в дом Господень. И когда видели, что много серебра в ящике, приходили писец царский и первосвященник, и завязывали в мешки, и пересчитывали серебро, найденное в доме Господнем; и отдавали сосчитанное серебро в руки производителям работ, приставленным к дому Господню, а сии издерживали его на плотников и строителей, работавших в доме Господнем, и на делателей стен и на каменотесов, также на покупку дерев и тесаных камней, для починки повреждений в доме Господнем, и на все, что расходовалось для поддержания храма». 4 Цар 12, 4–12 |
26 июня 2011 года, накануне Недели 2-й по Пятидесятнице — праздника Всех святых, в земле Российской просиявших, — по окончании Всенощного бдения ведущий специалист Центрального совета ВООПИиК Габова Наталья Ивановна вручила архимандриту Дионисию Грамоту Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры за усердные труды по возрождению святынь Русской Православной Церкви и в связи с 45-летием создания ВООПИиК. Наталья Ивановна и благочинный обменялись приветственными словами.
Благодаря Вашим молитвам и Вашей активной материальной помощи приход смог почти полностью выполнить свои обязательства перед артелью стенописцев «Радость» под управлением Бориса Алексеева, выполнивших работы по росписи купольной части храма.К ЮБИЛЕЮ ОБОРОНЫ МОСКВЫ В 1941 ГОДУ
Продолжение. Начало в № 4 (129) за апрель 2011 г.
7 ноября 1941 года
6 ноября 1941 года Сталин выступил на заседании Московского Совета депутатов трудящихся, прошедшем на станции метро «Маяковская»:
«За четыре месяца войны мы потеряли убитыми 350 тысяч и пропавшими без вести 378 тысяч человек, а раненых имеем 1 миллион 20 тысяч человек. За тот же период враг потерял убитыми, ранеными и пленными более 4 с половиной миллионов человек.
Не может быть сомнения, что в результате 4-х месяцев войны Германия, людские резервы которой уже иссякают, оказалась значительно более ослабленной, чем Советский Союз, резервы которого только теперь разворачиваются в полном объеме…
… Разгром немецких империалистов и их армий неминуем».
Результаты вступления в войну оказались катастрофичны, хотя к началу войны мы имели подавляющее преимущество по всем видам вооружений, а танков, в том числе тяжелых, имели больше, чем все остальные страны мира вместе взятые.
Армия все меньше верила в победу.
В сентябрьской директиве Ставки № 001919 говорится:
«Опыт борьбы с немецким фашизмом показал, что в наших стрелковых дивизиях немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме со стороны противника бросают оружие, начинают кричать: “Нас окружили!” и увлекают за собой остальных бойцов. В результате подобных действий этих элементов дивизия обращается в бегство, бросает материальную часть и потом одиночками начинает выходить из леса. Подобные явления имеют место на всех фронтах. Если бы командиры и комиссары таких дивизий были на высоте своей задачи, паникёрские и враждебные элементы не могли бы взять верх в дивизии. Но беда в том, что твёрдых и устойчивых командиров и комиссаров у нас не так много».
Уже 16 июля 1941 года в войсках были восстановлены должности комиссаров и политруков, к ним необходимо добавить еще органы НКВД и заградительные отряды. Войсковой командир до должности командира дивизии не мог принимать самостоятельных решений даже в оперативных и тактических вопросах, ведь все приказы без подписи и печати военного комиссара являлись недействительными, а приказы комиссара или политрука должны были выполняться в любом случае.
Численность политотделов превосходила численность штабов, но вся эта армия не смогла изменить настроение в войсках. Только в плен к ноябрю 1941 года сдалось более 3 миллионов советских военнослужащих всех рангов. Срочно требовалась новая идеологическая конструкция или хотя бы демонстрация силы, а оттолкнуться от серьезных побед не удавалось, их просто не было.
Сталин понимал, что необходим сильный политический ход, чтобы снова стать вождем нации. А момент был очень удобен, наступление немцев к ноябрю явно приостановилось, начались поставки вооружений от союзников и, главное, наступала зима, к которой немецкие войска были плохо подготовлены.
 |
 |
Идея парада принадлежала самому Сталину, он пошел ва-банк, заявив с трибуны мавзолея: «Враг не так силен, как изображают его некоторые перепуганные интеллигентики… фашистские захватчики стоят перед катастрофой… В Германии теперь царят голод и обнищание, за 4 месяца войны Германия потеряла 4 с половиной миллиона солдат, Германия истекает кровью, ее людские резервы иссякают, дух возмущения овладевает не только народами Европы, подпавшими под иго немецких захватчиков, но и самим германским народом, который не видит конца войны. Немецкие захватчики напрягают последние силы. Нет сомнения, что Германия не может выдержать долго такого напряжения. Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть годик, — и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений… Под знаменем Ленина — вперед к победе!».
В морозное утро 7 ноября Сталин, поднявшись на трибуну мавзолея и увидев, что повалил сильный снег, сказал: «Везет большевикам — Бог им помогает…». Как могли развиваться события при другой погоде, можно только предполагать.
Идеологический сценарий состоялся.
Продолжение следует
ИЗУЧАЯ «УРОКИ ОТЦА»
Встреча воспитанников воскресной школы и прихожан с Г. П. Ансимовым.
Продолжение. Начало в № 6 (131) за июнь 2011 г.
Вы книжку читали? Хотите спросить? Давайте, мне очень интересно.
– Когда Ваши друзья, которых Вы описываете в главе медосмотр, не поддержали Вас и как бы предали — как сложились дальше Ваши отношения? Вы общались и дружили с ними?
Конечно, было страшно, когда все указывают пальцем на одного человека — он с крестом, да еще на золотой цепочке. Мои ребята сказали мне потом, что им было чуть-чуть жутковато, они испугались. Потом, когда все ушли, а я остался лежать на полу, они подошли ко мне. Спасибо им! Я их люблю. Правда, сейчас они уже умерли. Но в жизни они мне принесли радость. Тогда, когда я очнулся, понял, что я не один. А это очень важно. Берегите друзей своих, даже если они в чем-то ошибаются. Простите им. И потом они исправятся.
– А еще другие были у Вас друзья?
У меня есть один друг, его зовут Герасим — гнали его еще больше чем меня. Меня гнали за то, что я был сын священника, а его гнали за то, что он из семьи старообрядцев. Над старообрядцами смеялись еще больше. Он служил в армии, потом стал художником, его учитель, который преподавал ему рисование, оказался православным, и вскоре стал священником — еще в то время. Это было очень опасно. Герасим пришел к своей матери и сказал: я тоже хочу быть священником и молиться за всех. Но старообрядческих священнических школ не было, а были только православные. И мама его благословила. Он стал иереем, потом протоиереем, служил в храме Богоявления в Елохове, потом в разных храмах. Как художник расписывал в храмах стены и писал иконы. Его позвали работать в строящийся Храм Христа Спасителя — там теперь пять фресок, которые он написал. Он благодарит Бога за это, ведь когда его уже не будет — эти фрески останутся. Сейчас он уже очень старенький, ему уже за 90 лет. Он плохо видит, ему тяжело ходить, но он служит, молится. У него много прихожан, которые его любят, учатся у него молиться и за ним ухаживают. Отец Герасим! Он мой друг на всю жизнь, мы и теперь с ним созваниваемся и встречаемся.
– Я не читал главу «Последний путь», мне ее бабушка пересказала, потому что это очень страшная глава. Как Вы ее писали?
Сам понимаешь, что я там не был. Но написал. Я написал ее потому, что мне рассказывали, как там было. Я много раз спрашивал разных людей, стариков, которые об этом знали. Писать о смерти людей, как их убивают, очень тяжело. Их привозили на полигон, выпускали по одному, снимали всю одежду и обыскивали. Это был так называемый «последний шмон». Если у кого оставалось золотое колечко — забирали, или золотой зуб — вырывали живьем. А потом их подводили к длинной яме, в которой уже лежали мертвые, немножко засыпанные землей, выстраивали на краю ямы и стреляли в них. Потом слегка засыпали землей — это был второй слой. Потом еще приводили людей… Хоронили в три слоя. Можете себе представить такой слоеный длинный пирог из человеческих тел. Некоторые еще дышали. Это страшно.
Но знаете, что меня, в конце концов, подтолкнуло к тому, чтобы об этом написать? Я однажды решил поехать на Бутовский полигон и случайно нашел там одного полуслепого старика, который был сторожем в соседней деревне. К полигону он не имел отношения. Я с ним разговорился. «Знаешь, — говорит, — это было вдалеке. Помню, все было ночью, горели два-три фонаря и шли голубые люди». Голубые люди! Они были голые. Вы представляете себе — морозная ночь, снег, слякоть, а они голые, сжавшиеся, идут, и скоро их расстреляют, и они перестанут жить. Когда я представил это себе, подумал, Господи, если я не опишу этого — кто же тогда опишет? И тогда сказал — «Господи, благослови». И написал.
– А Вам удалось поиграть с собакой? (по главе «Новые брюки»)
Собака хотела поиграть со мной — ведь все остальные были взрослые и не играли с ней. И я тоже хотел, но мне дали задание, которое мне не нравилось – взбивать сметану. А я мужчина. Я в брюках. В новых. Рядом с архиереем, владыкой Евсевием, нужно было выглядеть солидно. Я подумал, что уж ладно, я взобью эту сметану, а потом поиграю с собакой. Единственный момент, когда мы общались — это когда я уже разбил дно горшка, и сметана стала вытекать мне на брюки. Я не видел этого, а она увидела и подошла облизывать сметану. Я думал вот сейчас как раз с ней поиграть — а, оказывается, я уже все испортил. Штаны, сметану, горшок, репутацию испортил. Архиерея опозорил. Он привез такого милого мальчика, Юрочку, а он…
Я у него был посошником. Это было очень интересно. Потому что посошник в алтаре стоит, а посох стоит у Царских врат, прислоненный к иконостасу. А потом, перед тем, как выходить архиерею из Царских врат, — первым идет посошник. И я выходил (не из Царских врат, конечно, а из южной двери), брал посох, и стоял. И мне нравилось стоять долго, как на карауле. Потом выходил владыка Евсевий, протягивал руку, я целовал ее, давал посох и шел за ним. Потом владыка останавливался, отдавал мне посох, благословлял народ, а я стоял с посохом. И самое интересное было, когда он говорил проповедь. Проповедь он говорил, опираясь на посох — ему так удобно было. А я стоял рядом, потому что в любой момент владыка мог протянуть мне посох. И вот он говорит, а я смотрю на людей вокруг — ой, как было интересно! Я смотрю, а на меня никто не смотрит, а я все вижу. Они стоят и у каждого свое выражение лица. Интересные люди стоят. А Евсевий говорит. Звонким голосом говорит.
Его голос был похож на голос митрополита Крутицкого Николая. Его кафедра была в храме святых апостолов Петра и Павла в Преображенском, который сломали и сейчас восстанавливают на том же месте.
Сталин, когда уже совсем проигрывал войну с Гитлером, когда была полная катастрофа, когда враг мог взять Сталинград, стал играть в новую игру. Он приказал вызвать из тюрем и лагерей митрополитов и епископов, которых он туда сам и посадил. К Сталину в Москву срочно привезли трех старейших митрополитов. Сталин говорит им: «Владыки, я решил вам помочь. Надо семинарии открывать. И храмы почему-то закрыты. Как это нехорошо. Храмы берите и служите там». Владыки были поражены. Такая перемена. Просто чудо. Но это было спасение. Когда народ увидел, что храмы открываются и можно молиться, он с новой силой стал сопротивляться врагу, и была одержана Победа. Это был хитрый ход Сталина — через Православие — спасти Россию. Владыка Николай даже был избран во Всемирный Совет Мира. Я вспомнил о нем в связи с владыкой Евсевием, у которого я посошником был. И он служил в этом храме один раз. И голос у него звонкий, тенор такой. Он не говорил, а пел. А я стоял и думал, что, когда вырасту, тоже так буду говорить.
– А Вы плакали, когда из храма вывозили иконы?
Знаешь, когда вывозили, не плакал. Я был тогда в высшей степени злой, и мне хотелось их… у мальчишек бывает так, что хочется все разбить, растерзать.
На телеги грузили иконы навалом, подсвешники, потом несли хоругви; палка не влезает, ее ломают, хоругви сминают, а потом веревкой затягивают, чтобы не свалилось. Везут все на грузовом извозчике. Он, с большой телегой, назывался ломовым, асфальта не было, по камням телега едет, трясется, все съезжает, падает. Я был злой.
А вот плакал я, наверное, когда крест с этого храма снимали, и мы стояли с папой, с отцом Павлом — у входа в храм Покрова. У одной створки ворот мы стояли с папой. Он прислонился к воротам так, чтобы его особо и не видно было. Потому что если бы мы показали, что переживаем — нас бы арестовали сразу и упекли в тюрьму. Поэтому он стоял у ворот, и почти за ними. Дождик шел, с крыши колонны текла вода. А я был с ним, он меня накрыл полами своего пальто, и мы стояли, обливаемые водой. Но он не замечал этого, и я не замечал, только я видел, что он плачет. Мне жалко было папу и было удивительно, что храм ломают. На моих глазах впервые ломали храм, тянули крест веревками. Это все было в новинку, в диковинку. А папа плакал…
Если вы любите своих родителей, бабушку и дедушку, вам, наверное, тяжело видеть, как мама плачет или бабушка. Ну, а если отец плачет — это уже что-то небывалое. Это тяжело видеть. Это уже верх пораженности, слабости, бессилия, боли…
– Почему Вы сравнивали тех людей, которые приехали ломать храм, с кеглями, а их главаря назвали кепкой?
Спасибо тебе, что ты обратил на это внимание. А дело вот в чем. Это было время, когда только что кончилась гражданская война. А в гражданскую войну самым модным головным убором была буденовка — такая шапка с ушами, застегивалась внизу на пуговицу, на ней звезда красная, а верх выходил такой трубочкой, мы это называли спринцовкой. Все ходили в буденовках, даже женщины. А потом, когда кончилась война, и буденовки уже не шили, была создана милиция. У милиции была форма, и к форме была фуражка или кепка. Фуражка белого цвета с околышем и звездой. И была еще кепка, тоже со звездой. Кожаная. И это были явно уже новые советские люди, они были за советские законы и мы их все очень боялись. Они приходили арестовывать моего отца, и не один раз, поэтому для меня «кожаная кепка» — это злое слово. Спасибо, что ты сказал это. Сейчас книжка моя будет еще раз издаваться, там я поправлю.
– Вы помните свои ощущения, когда Вы узнали, что Ваш отец причислен к лику святых?
До сих пор такое впечатление, что это не со мной. Если начать разбирать, что значит священномученик или святой, это значит чувствовать себя, что ты в какой-то элите, уже не просто человек: у тебя отец святой. Как-то в институте, где я преподаю, на вопрос: «Правда, что Ваш отец святой?», — я сказал: «Да». «Ух ты! Посмотрите, а! Георгий Палыч-то у нас, а!» Это было ужасно. И поэтому даже фальшивого тщеславия не возникает, а наоборот возникает какой-то страх, потому что думаешь, — все, что ты будешь делать — как посмотрел бы на это отец? Все время как бы сдаешь экзамен. Очень неловкое и я бы даже сказал сковывающее тебя состояние. Говорить об этом не хочу. Думать об этом — страшно. Богу так было угодно, отца моего причислили, но я к этому не имею отношения. Поэтому давайте больше о моем отношении к святости отца говорить не будем.
Продолжение следует