Никольский листок № 5 (118), 2010
ДЕНЬ ПОБЕДЫ В ПОКРОВСКОМ
Юбилейный победный май 2010 года был таким же пасхальным и радостным, как и легендарный 1945 года. В нынешние юбилейные дни было много радости от встречи с ветеранами, уже такими старенькими, но воинами. Как радовала глаз их парадная форма, украшенная орденами и медалями, улыбки и слезы радости и печали, которая непременно рядом в этот праздничный день. Сколько их не вернулось с войны, положив жизнь свою «за други своя», сколько умерло от ран впоследствии, а сколько их, безвестных тружеников тыла, ковало Победу в городах, селах, деревнях, своим трудом приближая этот радостный день; сколько верующих – духовенства и мирян молилось все годы Великой Отечественной войны о даровании нам Победы над врагом, покусившимся не только на нашу землю, но и на нашу веру.
В 65-ю годовщину Победы как всегда в этот день в нашем храме совершалась Божественная литургия. Но в этот день служба была особенно торжественной. Всю службу звучали особые прошения о «вождех и воинах наших, на поле брани жизнь свою положивших, от ран и глада скончавшихся, в пленении и горьких работах невинно умученных и убиенных, и всех Победы ради потрудившихся». А по окончании службы все духовенство вышло в центр храма для совершения особого благодарственного молебна Господу Богу за дарование Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов и заупокойной литии о почивших воинах. Это особое литургическое поминовение было установлено по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла в связи с празднованием 65-й годовщины Победы в Великой Отечественной войне. Теперь ежегодно 9 мая будет совершаться такая служба. Благодарственная молитва Господу Богу за дарование Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов составлена Святейшим Патриархом Кириллом на основе молитвы святителя Филарета (Дроздова) в память Победы в Отечественной войне 1812 года.
По окончании Божественной литургии настоятель нашего храма архимандрит Дионисий обратился со Словом ко всем присутствующим, отметив, что День Победы как всегда приходится на пасхальные дни и мы сорадуемся празднику Воскресения Христова вместе с праздником Победы нашего Отечества в этой Великой войне. С каждым годом редеют ряды ветеранов, но наш долг помнить о тех, кто положил жизнь свою на алтарь Отечества, тех, кто жил в это время и полностью отдавал себя на служение своей родине. Мы должны это помнить и дарить свое тепло и любовь этим людям всегда, а не только в этот праздничный день. А еще каждый из нас должен приближать День Победы, «когда наше государство станет православным, державным, крепким, когда страну будут уважать, будут бояться по-хорошему, и когда Свет Христовой веры и любви, который сияет на этой земле грешной и Святой Руси как нигде в мире, будет осеявать всех людей на этой земле, которые желают жить в мире, любви, вере и надежде».
Ветераны традиционно сфотографировались с архимандритом Дионисием на ступенях нашего храма. Их стало меньше по сравнению с 2005 годом, но появились и новые лица, те, кто пришел в наш храм за эти годы. Запомним их имена: Георгий Павлович Ансимов, Татьяна Григорьевна Бойко, Александр Иванович Бургазлиев, Антонина Михайловна Завадская, Нина Кирилловна Иванцова, Анастасия Андреевна Каледина, Клара Александровна Ковалева, Елизавета Петровна Кудрявцева, Александра Ивановна Лимкина, Татьяна Серафимовна Матвеева, Екатерина Федоровна Нефедова, Владимир Иванович Новаковский, Александра Кузьминична Подгорнова, Тамара Ивановна Рогулина, Николай Николаевич Федоренко, Анна Петровна Федорова, Валентина Павловна Щеглова, Валентина Сергеевна Кулакова и многие другие, кто вместе со всей страной голодали, замерзали, учились, работали на полях необъятной родины, посещали раненых в госпиталях, помогали родителям, стоя в очередях за хлебом по карточкам. Это все наши милые и дорогие сердцу прихожане – участники Великой Отечественной войны. Даруй им Господи многая и благая лета!
В ознаменование Дня Победы отец настоятель пригласил ветеранов за праздничный стол, где для них был приготовлен нашим хором концерт фронтовых песен. Ветераны вспоминали свою молодость и вместе с молодежью подхватывали песни военных лет. В 12 часов дня все колокола московских храмов отметили Победу праздничным звоном. 20 минут звучали колокола Никольского храма в Покровском, прославляя Победу нашего народа в войне.
Всего пять лет отделяет нас от 60-летия Победы, но нет среди нас уже многих наших ветеранов. Мы особенно вспоминаем их в эти дни и поминаем их всегда в своих молитвах. Это Надежда Павловна Покровская, Евдокия Васильевна Смирнова, Ольга Егоровна Пожельцова, Ирина Ивановна Бобковская, Анна Ивановна Замятина, Надежда Владимировна Ленева, Мария Лукьяновна Хазова, Клавдия Григорьевна Косырева. Вечная им память.
Н. Бутина
ХИРОТОНИЯ ВО ПРЕСВИТЕРА
«Все бывает вовремя для тех, кто умеет ждать…»
Архим. Иоанн (Крестьянкин)
9 мая 2010 года ознаменовалось радостным событием в жизни нашей общины – рукоположением во иерея клирика нашего храма отца Георгия Дехтярева. Хиротонию совершил епископ Дмитровский Александр за Божественной литургией в неделю 6-ю по Пасхе, о слепом, в храме пророка Божия Илии в Черкизове.
Отец Георгий родился 31 июля 1973 года в городе Новочеркасск Ростовской области в рабочей семье. Мы попросили отца Георгия немного рассказать о себе и своей семье.
— Школьные годы проходили в Средней Азии на границе с Таджикистаном, где сидел за одной партой с будущей матушкой Ларисой, к которой ещё тогда испытывал особые чувства. После школы мы потеряли друг друга и лишь спустя шесть лет Господь чудным образом соединил нас. С юных лет я знал о существовании духовной составляющей человека, поскольку занимался всевозможными видами единоборств, а в них всё построено на воспитании духа. Не в одном из их я не находил удовлетворения для своего духа. Это было неспокойное время на границе. И однажды я оказался в больнице с двумя пулевыми ранениями. Там я встретил Ларису, с которой когда-то сидел за партой. К этому времени она регентовала в одном из храмов г. Люберцы и приехала в Узбекистан на похороны своей бабушки. Она-то и рассказала мне о Боге. Мое физическое состояние было безнадежно, но чудо совершили два камушка от Серафима Саровского, которые одноклассница оставила мне в палате. Пока они лежали у меня на животе, температура была в норме, но стоило их положить на тумбочку, столбик термометра устремлялся вверх. Я поправился, вскоре мы поженились, и я решил поближе узнать о Боге, Который явил мне чудо. Я оставил работу дефектоскописта в лаборатории металлов и поступил в семинарию. У нас с Ларисой родились три сына, теперь ждем дочь. Я безмерно благодарен Богу за всё, а главное за возможность послужить Ему в качестве священника».
В 2005 году отец Георгий окончил Московскую духовную семинарию. 14 февраля 2000 года рукоположен во диакона викарием Московской епархии архиепископом Истринским Арсением в храме иконы Божией Матери «Знамение» в Переяславской слободе. Служение проходил в Кафедральном Соборном Храме Христа Спасителя. С 5 августа 2002 года диакон в храме святителя Николая Мирликийского в Покровском. 27 марта 2010 года удостоен Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Кириллом права ношения двойного ораря. С 2009 года является председателем Ревизионной комиссии храма. В воскресной школе отец Георгий ведет занятия по борьбе для детей и уроки по самообороне с духовными беседами для взрослых.
Прихожане нашего храма поздравляют Вас, отец Георгий, с иерейской хиротонией и желают Вам крепости, здоровья в Вашем служении Господу, Покрова Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и неизменной помощи Вашего небесного покровителя. Дай Вам Бог сил, мудрости и терпения нести этот крест и стать благоговейным совершителем Святой Евхаристии, Таинств церковных, молитвенником у Престола Божия, усердным проповедником Слова Истины, неутомимым церковным тружеником, всего себя отдающим делу пастырского душепопечительства.
Многая лета! Аксиос!
Предлагаем вашему вниманию воспоминания Георгия Павловича Ансимова о его военной молодости
В ОСАЖДЕННОЙ МОСКВЕ
Во время войны я был в ополчении. Мы рыли противотанковые рвы вокруг Москвы и строили ДЗОТы. Военная Комендатура, узнав, что в ополчении есть студенты музыканты и артисты, еще приказала нам, в добавок к копанию, играть и петь для военных, оборонявших Москву. Мы, немытые, голодные с радостью вспомнили, чему мы учились. Накатывали бревна, играли и пели концерты, гасили зажигалки и даже делали спектакли. А московский комендант даже дал нам помещение (На Бакунинской улице, напротив Елоховского собора). Все московские театры эвакуировались.
Николай Горчаков в единственном уцелевшем в Москве драматическом театре – театре драмы – поставил новую пьесу Константина Симонова «Русские люди». Мы в своем Театре-студии решили тоже поставить эту пьесу. У нас был для этой пьесы очень хороший состав исполнителей. К сожалению я, со своей внешностью, не мог играть Сафонова или Глобу, но зато подходил для небольшой, но острой роли немца Розенберга, садиста, мучившего русских простых людей, издеваясь над ними и над памятью их сына-солдата. Репетиции шли хорошо. Моя картина (четвертая) была особой в сюжете пьесы и в ней действовали персонажи, не связанные с другими действующими лицами пьесы. (Это позволило дирекции нашего театра посылать нас играть эту картину во время спектакля. Все играли спектакль, а мы, отыграв свою картину, ехали на концерт в какую-нибудь воинскую часть). Приближалась премьера, но у нас не было костюма для Розенберга. И достать его было негде. Все остальные подобрали, а костюм эсэсовского офицера достать было невозможно. А если учесть, что наши поиски проходили в осажденной Москве, где любая деталь, связанная с фашистами, немцами была пугающе вражеской, что были регулярные бомбежки и готовились к уличным боям, наши поиски были просто опасными. И вдруг. Как это всегда захватывающе интересно, когда кажется совершенный тупик и – вдруг! Директор Коробов узнал, что на одном из шоссе, ведущих на Москву, где оборона города была особенно сгущена, наши артиллеристы разбомбили колонну грузовиков, направлявшуюся на Москву. Они, артиллеристы, конечно, предполагали, что в машинах оружие или войска, а оказалось, что там было обмундирование для частей, которые должны были парадно войти в Москву. И сейчас солдаты не знают куда это обмундирование девать. Коробов к войсковым командирам. И под конвоем нам было разрешено подъехать, а потом пройти в выжженные леса, где была свалка уничтоженного вражеского имущества. В покареженных, грязных, обгорелых машинах еще лежали корявые замерзшие остатки тел водителей. В обугленных кабинах видны были полусгоревшие большие картонные короба. В коробах были десятками уложены комплекты черных парадных костюмов, в которых немцы должны войти в город. Короба измяты, грязны, порваны и обгорелы. Но видно было, что их паковали тщательно. Меня больше всего поразили полуботинки, входившие в комплект. На каблуках были металлические нашлепки на всю пятку. И на этой нашлепке выпирала чуть сверкающая свастика. Жутко было смотреть на эти каблуки, которые должны были печатать свастику там, куда ступит нога эсэсовца. Не знаю, как Коробову удалось выпросить один комплект эсэсовского парадного костюма, но он добился своего и позвал меня в свой крохотный кабинетик под лестницей, чтобы примерить эсэсовский костюм. Он получал удовольствие от моей дрожи и бледности, когда я, раздевшись, сняв с себя ополченскую стёганку – мятую, в масляных пятнах, во многих местах грубо зашитую, и брал в руки черносуконную, с серебряными погонами форму, не отрывая глаз от жутких ботинок со свастикой. И всё-таки я всё это напялил на себя и, потоптавшись, вместе с Коробовым вышел в коридор. Чуть ли не вся группа ополченцев ждала моего появления, как эсэсовца. И вот я перед ними. Моя бледность еще больше подчеркивала мёртвенную черноту формы. Директор, гордый полученной формой, не ожидал такого неожиданного оцепенения наших ребят. Перед ними был живой враг. Форма и эффект ужаса реальности были так поражающи, что они забыли, что перед ними Юрка. Они стояли суровые и ошеломленные такой близостью. Растерянный директор всё-таки подтолкнул меня и, видно, решил оживить этот черный манекен, заставив меня пройти. Я, где-то в глубине вспомнив, что я артист, скорее от растерянности, сделал по-военному два-три шага. И вдруг мы услышали крик. Почти визг. Это визжала наша единственная в театре уборщица, уже немолодая, всегда лохматая и пьяненькая. Она визжала, глядя на пол. На полу, на стареньком, вытертом линолеуме, были вырезаны две свастики. Это от моих военных шагов. Эти две, такие маленькие две фигурки несли в себе так много ужаса, войны, крови, убийств, слез, бегства, невосполнимых потерь, а, главное, душевной неизбывной боли, что этот пьяненький визг звучал и во всех нас, и, особенно во мне, потому что я принес это клеймо на истоптанный линолеум нашего театра. Можно только представлять себе, как я, под осуждающими, ненавидящими взглядами своих друзей, стоя на одной ноге, снимал с другой эти страшные, туго мною же зашнурованные ботинки. Как потом я отдавал их этому директору, который обрядил меня в этот дьявольский костюм.
Мы к костюму приложили другие, наши, солдатские ботинки, тоже со шнуровкой. И надевая эту посеребрённую траурную форму, я, напяливая и шнуруя ботинки, как бы нейтрализовал, очищал эту черную шкуру.
Но в спектакле эта форма «играла». Одно моё появление уже возбуждало зал и все буйно реагировали на моё поражение от рук простых крестьян. Надо ли говорить, что на аплодисменты я не выходил, потому что могло случиться всякое и уже не Розенберга, а меня берегли.
Спектакль шел, и часто около театра стояла военная машина, приехавшая за артистами и мы, отыграв свою «четвертую картину», вместе с нашими товарищами, не занятыми в спектакле, ехали в одну из воинских частей с развлекательной культурной программой. «Четвертая картина» была необходимым патриотическим звеном в этой программе.
Однажды нас повезли к зенитчикам. Оказалось, что это довольно далеко и мы не успеем, как обычно, отыграть концерт и вернуться в театр, чтобы переодеться и успеть до комендантского часа домой. По воинским частям нас посылали часто и нас развозили по домам. Была осень и мы надели на театральные костюмы свои видавшие виды поношенные пальтишки и стеганки, чтобы не запачкать театральный костюм. Все-таки казенная вещь. Зенитчики нас приняли прекрасно. После концерта мы с ними вместе пели, они нас накормили белым хлебом с американской тушенкой. Мы не забывали о комендантском часе и беспокоились, а нам говорили, что нас развезут по домам, а хотим, еще и доведут до кровати. Довольные тем, что довольны зенитчики, и удовлетворенные, да еще и сытые, мы погрузились в старенький зиловский автобус и поехали по домам, с удовольствием следя, как нас всюду пропускают многочисленные патрули. Уже нескольких развезли, была моя очередь. Я жил в Теплом переулке на квартире сестры, уехавшей в эвакуацию. С Садового кольца надо было свернуть в переулок, а там метров сто и – Теплый. Я, видя, что еще немало пассажиров, благодаря и жалея водителя-солдата, попросил меня высадить на Садовом, чтобы там пробежать какие-то сто метров. Остановились, дверь водительским рычагом со скрипом открылась и я почти дома. Помахав отъезжающему автобусику, я бегом домой. И только пробежал по промежуточному переулку, как навстречу трое патрульных. – Куда бежишь парень? Я, еще согретый компанейским теплом, кутаясь в пальтишко говорю – Домой. Вон мой дом. Дом двадцать. За углом. – Документы! Я машинально в карман. И вспомнил, что у меня ни документов, ни своего костюма. И вдруг мне в лицо ударил свет патрульного фонаря, а несколько рук, как клещами, распяли меня. Ослепленный я услышал, как щелкает затвор винтовки, и у горла почувствовал что-то колючее.
Мне, ослепленному и скованному, казалось, что целая берлога голодных медведей навалилась на меня и грызет и кусает и матерщинно ликует. В их заурядной патрульной службе вдруг стряслось. В Москве, ночью они поймали диверсанта. Они выли, сладко матерились, искали вокруг меня возможно выброшенное мной оружие и не упускали возможности чем-нибудь со мной посчитаться. Из меня вырывалось – ополченец... артист… зенитчики… не довезли… документы на Бакунинской…
Кулаком в рожу со сладким присловьем и героическими толчками локтем, кулаком, ногой в любое место пойманного парашютиста-диверсанта, трое ополченцев, на которых была одна винтовка, вели его по Садовому кольцу по дороге от Зубовской площади в штабной пункт комендатуры около метро Парк Культуры.
У патруля телефона не было, и в комендантском пункте не могли знать о подвиге этих парней, что в центре столицы СССР поймали тайно пробравшегося фашистского офицера. Но когда ночью в полуподвале комендатуры дежурному полусонному офицеру показали живого фашиста, то все сдержанные, а потом крикливые объяснения о том, что я артист, что это я в роли, что на самом деле у меня есть нормальное имя и фамилия, казались глупой, а иногда и смешной легендой. И чем больше прибывало срочно вызванных всё более высоких комендантов, тем мои рассказы высказанные, выплаканные, записанные воспринимались со злорадным победным смехом. Только потом я осознал, что каждый из них, глядя на побледневшего, ошеломленного предстоящим расстрелом фашистика в этой небывалой черной форме с серебряными погонами, видел свою козырную карту, что ему нежданно выпала. Каждый из всё распухающей массы вокруг меня видел во мне новую звездочку или отпуск домой, или орден или именное оружие или – а что, в самом деле – звезду героя!
Басовитым совещанием было решено додержать меня до утра, чтобы проверить ложь, сочиненную мной, а там – в Генштаб. Но до утра меня надо где-то держать. Самое простое – держать в милицейской арестантской каморке. Но милиция это другое ведомство. Это что-то связанное с «гражданкой», а мы – военная комендатура. Принижать себя до милиции в таком великолепном военном акте ни к чему. Вызвали комендантский «воронок», подогнали к полуподвалу, определили патруль для охраны пойманного и для охраны «воронка» и меня, в сотый раз обыскав, толкнули в большую пустую железную банку. Туда же влезли два караульных, совсем не похожих на тех, кто меня задержал. Они были профессионально суровы, безмолвны. Видно, чекисты. Из тех топтунов, что стояли по всему Арбату, когда Сталина возят в Кремль. Тут-то я осознал, что со мной играют в крупную игру и мои рассказики о каких-то документах, найденной в грузовиках форме, Константине Симонове и «Русских людях» – ничтожная мелочь по сравнению с той победой в великой войне, что совершили комендантские бойцы и комиссары этой ночью в Москве. Их победное торжество было равносильно победе в войне. Так они себя видели.
В темноте, могильном холоде, на железном полу с железными сырыми стенами я стоял в углу этой камеры, а напротив меня, у запертой двери, тоже замурованные, стояли два топтуна-чекиста, чьи очертания я улавливал из-за тонкой струйки света, сочившейся из вентиляционной дыры в потолке. Моё пальто отодрали и я, без документов, даже без носового платка имел только одно имущество – эту растреклятую форму, что была на мне. Машина стояла. Качки не было. Сырое железо, в которое я был закован, казалось мне не просто сырым и отвратно скользким. То, что это был «воронок» лихорадило, потому что я до сих пор знал, что «воронки» это повозки для политических преступников, и они и это их сырое железо, пропитаны потом, слезами, а то и кровью тех измученных, что на моих глазах возили и сваливали в тюрьмы, лагеря, трассы, каналы, а то и просто в мерзлую землю, как щебенку. И вот сейчас в этой железке стоял я, тоже безвинный и тоже беззащитный перед этими чекистами. Они, эти двое, тоже ненавидели меня. И потому что немец, фашист. И потому, что им помешали поспать, а заставили стоять в темноте около паршивого немецкого мальчишки. Его бы, этого пацана фашистского, пристрелить, а нам бы доспать. Нет, из-за такого дерьма надо мучиться, будь он, этот диверсантишко, трижды распроклят втудыттвою…
В своем арестантстве я ненавидел всех. И патруль и комендатуру и железку и этих двоих. Смертельно хотелось курить, но папиросы у меня отобрали, как мои руки автоматически ни шарили по ненавистному сукну.
И вдруг я увидел, что эти два силуэта пытаются закурить. Они наощупь достали папиросу и один из них достал что-то мельком блеснувшее – зажигалку! Они еще и курят, гады! Хотелось выругаться, так, чтобы этой руганью ударить, обжечь, сотрясти. И вдруг я вспомнил, что в этой своей, будь она … роли Розенберга, в начале картины, я, сидя за чашечкой кофе, который мне сварила хозяйка избы, читал, прихлебывая, немецкие стихи. Вот она, моя ответная дубина за все. И за курево. И с накопленной силой злости, обиды и справедливого гнева, я закричал. Почти завизжал, увидев вспыхивающие чиркнутые искорки зажигалки –
Ich weiss nicht was soll es bedeitet
Das ich so traurich bin!
Зажигалка замерла, так и не зажегшись. Эти две безликие фигуры замерли, как при команде смирно, но не в позе смирно, а так, как их застала эта немецкая визгливая команда. Они стояли, замерев, а в их извилинах сочилось что-то, с чем не разобраться. Команда, немец, темнота, внезапность, железная банка, война. Москва и немецкая команда, от которой мы замерли. Зажигалка молчала. Наконец-то я получил удовлетворение. Еще подождав, я сказал – «Вольно!». И потом, почти просительно – оставьте чинарик! Знакомое, родное, даже чуть блатное помалу расслабило их. Один из них, опираясь о скользкую стенку, приблизился ко мне и протянул вынутую изо рта папиросу. Закурили.
К утру комендатура дозвонилась до директора Коробова. Я надеялся, что он как-то объяснит этим тщеславным невеждам правду. Но он, разгневанный, поехал в воинскую часть, куда мы ездили с концертом, и один из командиров, который вчера был на нашем концерте и жарко благодарил, приехал сам меня выручать. Они с Коробовым, и потом со мной, милостиво прощали неудавшихся героев Советского Союза и незадачливых орденоносцев, но зато истинных патриотов и ярых защитников осажденной Москвы.
18.04.10.