Никольский листок № 8 (97), 2008

 

АВГУСТ 2008 г.                                                                               № 8 (97)  

 

Испытание благодатью
или один день в Крестовоздвиженском монастыре
(сочинение на летнюю тему)
I

       Просыпаюсь: бушует гроза. А ведь в монастырь надо, на работу. Ну и ладно, думаю, намокнем – так вместе. И… снова засыпаю. 
       Метро «Домодедовская». Небо хмурое, а суета прямо-таки вокзальная. 510-й автобус (который до кладбища) несет меня со скоростью иномарки мимо лесов, полей, полей, лесов и чего-то еще. На кладбище пока неохота, поэтому выхожу на остановке «Санаторий». Тут-то и начинается путь к обители, уже буквально. Собственно, дорога к монастырю настолько прекрасна, особенно осенью, что придется посвятить ей отдельную книгу.

II

       В воротах сидит не строгий молодой казак, как в позапрошлом году, а веселая пожилая монахиня, и около – продукты, произведенные здесь же: молоко, творог, соленое сало и, кажется, мед. Сходу закупаю сало и творог. А то потом не до этого будет. Так оно и вышло.
       Пройдя вторые ворота, останавливаюсь: Иерусалимский храм – как новый! А помню его совсем другим. Значит, идет время, стараются люди. Слава Богу!
       Справа замечаю одну из прихожанок – Катю Белову. Похожая на никарагуанскую девушку-бойца (майка, кепи, полувоенные брюки), она мирно пропалывает сорняки рядом то ли с послушницами, то ли с монахинями, а, может, даже и паломницами. Поют птицы.
       Выясняю задание: освободить внутреннее пространство восстанавливаемого собора от строительного мусора и вынести наружу ненужные элементы лесов с последующей сортировкой. Погода самая подходящая, нежаркое солнце пополам с облаками. Внутри поражает какая-то особенная красота заново рождающегося  собора. Сияют белизной стены и повсюду устремленность вверх, вверх, куда хватает взгляда. Мощь и надежда. Когда-то так было и в нашем Никольском храме.

III

       Внезапно меня окружают люди в респираторах. Даже ребенок в маске. Некоторые поблескивают оч­ками. Жутковатый кадр из фильма про глобальную катастрофу «Мутанты-реставраторы». А вот и нет, это – наши, «никольцы». Аня со старшим сыном Федей, Алексей и Ольга, вышеупомянутая Катя и … и… всё. Но тут подходит диакон отец Георгий Брылев с железной трубой в руках, и на душе становится совсем хорошо. Здравствуйте, батюшка.
       Сам процесс работы протекал ритмично, творчески, в пыльно-торжественной обстановке. Девушки щебетали, мужчины сосредоточенно выковыривали разномерные трубы и трубочки из-под сбитой штукатурки и складывали их по сортам снаружи у храма. Бывало наоборот: мужчины беседовали о насущном, а девушки грациозно швыряли остатки деревянных настилов на телегу у входа. За всем этим внимательно наблюдали строители-узбеки с неподвижными как у ацтеков профилями. У них работа поинтереснее – вытаскивать старые батареи. Я потрогал одну и многое понял. Скажу только, что восемь узбеков выпихивали ее в течение часа, а, может, и двух.
       Нельзя не отметить также четкие и осмысленные действия единственного ребенка в нашей команде – мальчика Феди. Несмотря на частые мамины замечания, Федор неустрашимо и вовремя бросался на ответственные участки общего дела. То он мастерит удобные мостки к выходу, то подхватывает посередине длиннющую трубу, которую и втроем тащить еще подумаешь как, то помогает маме с мешками и досками. Вот бы с кем сарайчик в деревне поправить, мелькнула мысль, а то племянников да крестников не дозовешься, да и не хотят ничего. Современные дети.

IV

       Незаметно подкрался обед. Так не хочется отрываться от труб, но отец Георгий неумолим. Разве знали мы, идя в трапезную, что нас ждет самое серьезное испытание, по сравнению с которым вторая половина рабочего дня  – безделица и легкая дачная прогулка. Вот что мы увидели: 
       — 2-3 вида супов;
       — 2-3 вида вторых блюд; 
       — 2-3 вида компотов; 
       плюс закуски, плюс десерт, включая мороженое. Сытно, вкусно, порции не ограничены. Накладываешь сам. И я ухожу в «отрыв».
       Как выбрались на улицу, не помню. Помню нежнейший ветерок, покой, голоса удивительных птиц, величавые монастырские деревья, трех ленивых котов в зарослях гладиолусов. Помню монахинь, не спеша идущих по своим делам и двор, залитый солнцем и тишиной, кстати, весьма молитвенной. А еще помню сильнейшее желание прилечь где-нибудь, хоть в крапиве. Но крапивы-то и нет. Располагаемся на живописных скамеечках у звонницы. Отдых.

V

       Неслышно появляется матушка Екатерина, настоятельница Кресто­воздвиженского ставропигиального женского монастыря. Встаем, благословляемся и беседуем с матушкой на духовные и хозяйственные темы. Любопытно, что, оказывается, рабочие-мусульмане с бо?льшим благоговением относятся к восстанавливаемому храму, нежели выходцы из Белоруссии и Украины. Например, не курят в нем и не ходят по нужде. А как же – Иисус – один из пророков Аллаха. Хороший, уважаемый святой. Такие дела. Еще мы узнаем, что на территории монастыря, чуть ли не там, где стоим, растут и растут грибы и что их доставляют прямо на кухню. Еще будто бы кое-где попадается земляника, и некоторые из нас отправляются на ее поиски, но почему-то тянет вернуться к незаконченной сортировке лесов.

VI

       Итак, снова работа, снова трубы, снова пыль, настроение – как на празднике, хочется шутить и радоваться. Кажется, что Москва осталась где-то там, навсегда и в прошлом. Постепенно в соборе становится чище, возникает ощущение порядка и своей к нему причастности, отец Георгий руководит нашей небольшой бригадой, как дирижер – оркестром. Маленькая симфония труда продолжается и продолжается, и мы успеваем выполнить задание как раз к вечерней службе. Начинается еще одна, очень важная часть поездки. Умываемся, переодеваемся, настраиваемся. Извлекаются нарядные платки. Бьет колокол.

VII

       Честно говоря, об этой службе не знаю как и рассказывать, однако коротко попытаюсь. Продолжительная, обстоятельная и, с одной стороны,более домашняя, а с другой – более аскетичная, чем в городе. Своя атмосфера, свой уклад, свои порядки. Монахинь – пруд пруди, много послушниц. Отец Георгий настолько уверенно участвует в службе, что зависть берет. Запоминается дородный батюшка, исповедующий под огромной иконой, сидя, своих духовных чад. Наверное, так и было в прошлые века. Исповеди тут долгие. Большинство икон – новодел, роспись – современная, но это не главное.

VIII

       После вечерней – сюрприз, узнав о котором я окончательно почувствовал себя монастырским «пленником». Ужин! Да хватит есть, сколько можно! Однако – положено. Едим, собрав остатки сил. Почему-то все друг другу улыбаются. Помыв за собой посуду, устало перекликаясь, готовимся к отъезду. Очень не хочется в Москву. Солнышко спряталось, роскошный монастырский вечер томит душу, диакон отец Георгий заводит машину. Завороженно оглядываюсь. Всё – супер.
       Снова леса, снова поля, 100 км в час, шоссе и товарищи по бригаде. Они же – прихожане Никольского храма. Рядом – Федор. А вот и столица.
       Прощаться все-таки пришлось. А творог, купленный утром, ох как пригодился в тот же вечер.

Александр, сын Александра
и муж Кати Виноградовой.

Эта поездка от нашего храма состоялась по благословению настоятеля архимандрита Дионисия 19 июля с. г. Подобные поездки и другие мероприятия, связанные с деятельной помощью ближним (задумки уже есть), Бог даст, будут и впредь. Всегда приглашаем всех желающих! Получите огромное удовольствие и духовную пользу во славу Божию!

Диакон Георгий Брылёв

 

 

 

---

 

Из богословского наследия протоиерея Сергия Голощапова

Продолжение. Начало в № 5–7 (94–96)

                           
ПРОТОПОП  АВВАКУМ  ПЕТРОВ

       Одни из важнейших добродетелей у Аввакума — смирение и покорность, которых он безусловно требовал от подчиненных и младших.
       Так он учил боярыню Анисию быть смиренной: молоть рожь в жерновах, печь хлеб на сестер, или варить щи, да по сестрам разносить... «Не моги на на­чальницу воздохнуть, аще ти и не в силу труды».
       Но в суровом Аввакуме было много и сердечности. Среди его строгих аскетических обрядовых требований есть и чисто нравственные предписания любви, в его характере проглядывают нередко и мягкие добродушные черты. Своих последователей он учил: «Господь люб­ви хощет, а диавол ненависти учит. Господь в мир привлачит, а диавол на убийства учит. Того ради Гос­подь землю общу сотворил, равно всем светит день, солнце сияет равно, чтоб друг друга любя жили, яко во единодушном дому, совместно, и единодушно Бога хваля; мы же не тако: но яко псы и яко котки друг на друга ворчим и прыщим яко козлы».
       Люди вместе с тем должны не забывать и заповедь Божию о милосердии... «Добрые люди, милуйте нищих, да и сами помиловани будете от Христа Бога, понеже писано: блажени милостивии, яко тии помиловани будут».
       У Аввакума эта милость иногда проявлялась и на деле. Так он очень был снисходителен к кающимся, верил в исправление человека, в возрождение его духовных сил. «Един Бог без греха и без изврат, говорил он, а человечество немощно, падает яко гли­на и восстает яко ангел... Бог простит всех смалодушествующих и паки возвращихся на первое достояние»... «Разговаривайте братии (послание написано жене и детям, когда некоторые из детей его пали «в никонианство»), — не сетуйте де о падении своем выше меры, — простит вас!» «Да и батюшка де (т. е. сам Аввакум) прощает и разрешает, дает прощение в сей век и будущий! Вперед не падайте; задняя забывающе, на передняя простирающеся, живите»! — В другом месте, в письме к Морозовой, он поверяет ей семейную неприятность. В доме Аввакума родила работница — девушка. Ходили слухи, что виной здесь Прокопий, сын Аввакума. «Прокопий, говорит Авва­кум, божется и запирается. В летах детина: не диво ему и привалять! Да cиe мне скорбно, яко покаяния не могу получить!» С этой снисходительностью к людям кающимся и покорным у Аввакума было в душе даже и непамятозлобие.
       «Полно тово плачевнаго дела вспоминать, говорил он, прерывая печальную повесть о своих невзгодах житейских». «Бог их простит, — писал он о царе и боярах, — я своего мучения на них не спрашиваю, ни в будущий век. Молитися о них подобает мне, о живых и о преставльшихся. Диавол между нами рассечение заложил; а они всегда добры до меня»... «И все бояра те до нас добры. Один диавол лих».
       Среди его сочинений и наставлений встречаются иногда повеления быть кротким и с любовью относиться к врагам. «Много Христу досады бысть от беззаконных жидов; Он же моляшеся Отцу Своему о спасении, нау­чая нас, да яже и мы о вразех своих такоже творим и не творим зла ко искренним своим, но терпим вся находящая нам с любовию; зря на Христа, то же тво­рим, за помощью Его».
«О Христове деле говори кротко и приветно», пишет он в послании ко всем верным; «даже слово твое да будет сладко, а не терпко. Аще и разгорится дух огнем божественным, слово к человеку говори, а умом ярость износи на диавола. А кающагося во всяко время прощай и вся твори, не человеком показуяся, но Богови. Также и молимся за противнаго, яко и Сам Господь о Иерусалиме плакаше».
«Еще и незлобие, продолжает он, во время гонения подобает голубино... Христианину (как и голубю, если его лишить детей) безгневно подобает жити, аще и жену и детей отымут, не гневатися, а о имении и слова не говори. Пускай диавол емлет: он владыка веку сему. Христос сохранит же в нечестивых руках».
       Порой у Аввакума появляется нежность, ласковость. — Замечательное место встречаем мы в письме к Мо­розовой, где он с любовью вспоминает об ее умершем мальчике. «Увы, мой свете, утроба наша возлюб­ленная, — твой сын плотской, а мой духовной! Яко трава посечена бысть, яко лоза виноградная с плодом к земле приклонися и отыде в вечныя блаженства со ангелы ликовствовати, и с лики праведных предстоит Святей Троице. Уже ктому не печется о суетной много­страдальной плоти, и тебе уже неково чотками стегать, и не на ково поглядеть, как на лошадке поедет, и по головке неково погладить, — помнишь ли? как бывало! Миленькой мой государь! Впоследнее увиделся с ним, егда причастил ево. Да пускай, — Богу надобно так! и ты небольно о нем кручинься: хорошо право Христос изволил. Явно разумеешь, яко царствию небесному достоин. Хотя бы и всех нас побрал, гораздо бы изрядно!»
       Это чувство нежности переходит иногда у Аввакума и ко всей природе: «Богу вся надобно, говорил он,— и скотинка, и птичка в славу Его, пречистаго Владыки, еще же и человека ради!»
       Впрочем, эти черты добродушия и мягкости бледнеют в сравнении с его суровыми и ригористическими требованиями.
       Остается кратко сказать о литературном таланте Аввакума. Дар слова у него был прекрасный; речи звучали убеждением, вдохновением, порой страстностью и энтузиазмом. В писаниях Аввакума слог свое­образно-живописный и легкий. Его речь, образная и ясная, понятна для самого простого слушателя. В сочинениях Аввакум постоянно применялся к читателям или слушателям, к умственному их кругозору. Оттого проповеди и сочинения Аввакума были так привлекательны для его современников. «В то время, как в произведениях ученых противников Аввакума, пишет Мяко­тин, преобладала сухая, книжная форма изложения, по­давляющая массой риторических оборотов, нередко со­вершенно почти затемняющих смысл данного места; в то время как они не могли обойтись без громадного количества иностранных слов, — язык Аввакума блещет своей простотой и удобопонятностью; лишь изредка встречаются в нем иностранные слова, и везде, не исключая и сочинений догматического характера, он отличался замечательной жизненностью и энергией». Надо, впрочем, сказать, что порой Аввакум доводил эту простоту до грубости и цинизма, но все же его сочинения носили в себе обаятельный характер для его современников.
       Самую лучшую характеристику этих литературных особенностей Аввакума представляют его толкования на Св. Писание. Вот некоторые места из этих произведений: «Змия же», читаем мы у него в объяснении о грехопадении прародителей, «отклоняся от Адама, прииде к Еве, — ноги у нея и крылья были, хорошей зверь, красной была, докамест не своровала.
       И рече Еве те же глаголы, что и Адаму.
       Она же, послушав змия, приступи ко древу, взем грезн и озоба его и Адаму даде: понеже древо красно видением и добро в снедь, — смоков красная, ягоды сладкия, слова межю собою льстивыя! Оне упиваются, а диавол в то время смеется.
       Увы невоздержания! увы небрежения заповеди Господня! Оттоле и до днесь в слабоумных человеках так же лесть творится. Подчивают друг друга зелием нерастворенным, сиречь зеленым вином процеженным и прочими питии и сладкими брашны, а опосле и посмехают друг друга, упившагося до пьяна! Слово в слово, что в раю было при диаволе и при Адаме.
Паки Бытия. И вкусиста Адам же и Ева от древа, от негоже Бог заповеда, и обнажистася. О миленькия! Приодети стало некому! Ввел диавол в беду, а сам и в сторону! Лукавый хозяин накормил, да и с двора спихнул: пьяный валяется на улице ограблен, — никто не помилует!
       Паки Библия. Адам же и Ева сшиста себе листвее смоковнишное от древа, от него же вкусиста, и прикрыста срамоту свою, и скрыстася под древо возлегоста. Проспалися бедныя с похмелья, ано и самим себя сором: борода и ус в блевотине, а от г... в мотылех; со здоровных чаш кругом голова идет и на плечах не держится! А ин отца честнова сын, пропився на кабаке, под рогожею на печи валяется! Увы тогдашнева Адамова безумия и нынешних адамленков!
       Паки Бытия. И паки рече Господь: что сотворил еси? Он же отвеща: жена, юже ми даде... (просто рещи: на што де мне такую дуру сделал!) Сам неправ, да на Бога же пеняет! и ныне похмельные тоже шпыняя говорят: на што Бог и сотворил хмель-ет! Весь про­пился и есть нечего! Да меня же избили всево! А иной говорит: Бог де судит ево, — до пьяна упоил! Правится бедной, — будто от неволи так зделалось! А беспрестанно желает тово. На людей переводят, а сами ищут тово. Что Адам переводит на Еву. А сам где был? Чем было рещи: согреших, Господи, прости мя: ино стыдно простится. Чему быть? Честной человек, — сором поклониться! Своровав, сверх перваго греха другой грех надо бы еще сделать, — поправиться!
       Бытия. И рече: жена, юже ми даде. И Господь рече к Еве: Ева, что се сотворила еси? Она же отвеща: змия мя прельсти.
       Дело кругом пошло, друг на друга переводят: а все заодно своровали».
       Не менее интересное в этом отношении место есть и в беседе о наятых делателях. Здесь между прочим толкуется и евангельская притча о богатом и Лазаре. Когда доходит до места, где говорится, как богач из ада просит, чтоб Авраам послал Лазаря, хотя бы только омочить уста его, Аввакум замечает: «Возь­ми, — пойдет Лазарь в огонь к тебе с водою! Каков сам был милостив: вот твоему празднеству отдаше! Любил вино и мед пить, и жареные лебеди и гуси, и рафленые куры: вот тебе в то место жару в горло, губитель души своей окаянной! Я не Авраам, — и не стану чадом звать: собака ты! За что Христа не слушал, нищих не миловал? Полно, милостивая душа Авраам-от милинкой, — чадом зовет, да разговаривает быть-то с добрым человеком. Плюнул бы ему в рожу ту и в брюхо то-то толстое пхнул бы ногою».
       Теперь можно судить, что за человек был Аввакум, как в нем реализовывались веяния старины; ясно также, в каком духе должен был действовать Аввакум на поприще общественно-церковного служения.

Продолжение следует