Никольский листок № 6 (95), 2008
ИЮНЬ 2008 г. № 6 (95)
«Былое пролетает…»
Исторические комментарии архимандрита Дионисия
Муром
После освобождения из лагеря иеромонах Пимен оказался на долгое время прикован к больничной койке. Сказались контузии, да и лагерную жизнь курортной называют лишь гротескно. Еще в лагере он стал чувствовать сильные боли в области позвоночника. Оказался туберкулез позвоночника, и с сентября 1945 года по февраль 1946 года его лечили в Московском областном туберкулезном институте (МОТИ).
В Москве проживать ему было нельзя, и Муром, который был «за сто первым километром», был выбран им, наверное, не случайно. В то время в Муроме проживал игумен Серафим (Крутень)1, которого иеромонах Пимен хорошо знал еще по Сретенскому монастырю, где в 1925 году они вместе подвизались.
Игумен Серафим появился в Муроме в 1945 году, после освобождения из лагерей. Это был исповедник веры Христовой, подобно многим другим в эти трудные годы. В лагерях он потерял ногу и передвигался на костылях. Тихий, кроткий, любвеобильный монах. Был наставником и утешителем для православного люда, особенно для монашествующих, изгнанных из монастырей в годы советской власти. А таковых в это время в Муроме было очень много. В Муроме от рук игумена Онуфрия отец Серафим принял схиму.
20 марта епископом Владимирским и Суздальским Онисимом (Фестинатовым)2 иеромонах Пимен был назначен штатным священником Благовещенского собора бывшего Благовещенского мужского монастыря, о чем засвидетельствовал благочинный церквей Муромского округа протоиерей Вениамин Дашкеев3.
Иеромонах Пимен служил в соборе, препоясав позвоночник жестким кожаным корсетом. По рассказам очевидцев на богослужения собиралось так много прихожан, что вынуждены были стоять вне стен храма, вслушиваясь в слова молитвословий. В большие праздники и некоторые воскресные дни, когда особенно много было народа, иеромонах Пимен совершал Божественную литургию на площади перед храмом4.
В это время в Муроме жили монахини Серафимо-Дивеевского монастыря. Игумения Александра (Траковская) обосновалась здесь после закрытия обители вместе с сестрами. После смерти игумении Александры в феврале 1942 года старшей среди дивеевских сестер стала Анна Ефимовна Баринова (в монашестве Мария)
5. В возрасте около пяти лет ее отдали на воспитание в Серафимо-Дивеевский монастырь. Игумения Александра взяла девочку к себе. Так Анна стала воспитанницей матушки, а затем послушницей. После закрытия монастыря Анна ушла в ссылку вместе со своей игуменией — сначала в город Арзамас, а потом в Муром
6.
Бывший монастырский собор стал на долгие годы единственным открытым храмом в городе. Здесь пели на клиросе и прислуживали дивеевские монахини. В их маленьком домике у стен монастыря иеромонах Пимен часто бывал. Монахини зарабатывали на хлеб изготовлением митр, церковной утвари, писанием икон, шитьем архиерейских облачений. Они обучили этим искусствам и иеромонаха Пимена7. В 1945 году отцом Пименом были пострижены несколько дивеевских сестер. Молодой пастырь и его небольшая иноческая паства были объединены любовью к преподобному Серафиму Саровскому. Это духовное единение сохранилось и в дальнейшем. До конца своей жизни Патриарх Пимен имел попечение о дивеевских матушках. Еще в 80-е годы прошлого столетия в резиденции Патриарха в Чистом переулке можно было видеть монахиню Марию (Баринову), которую специально привозили из Мурома для общения со Святейшим8.
Святейший Патриарх Пимен свято чтил преподобного Серафима. В дни его памяти он всегда служил в московском храме пророка Илии Обыденного, где особо прославлялся преподобный, и где была икона с частичкой его мощей.
В ризнице храма святителя Николая в Покровском города Москвы хранится образ Божией Матери «Умиление», копия келейной иконы преподобного Серафима. Эта икона была подарена иеромонаху Пимену дивеевскими матушками, и Святейший хранил ее у себя в келье. На обратной стороне иконы надпись: «На молитвенную память в день святого Ангела дорогому Батюшке отцу Пимену. Сподоби Господи под покровом Радости Радостей всегда пребывать и умиленною душою вечно воспевать Владычице нашей, Преблагословенной Деве Марии: Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою».
Иеромонаха Пимена муромчане полюбили сразу. Из воспоминаний прихожанки Благовещенского собора: «Отец Пимен умел душевно и доходчиво говорить с прихожанами. На его службы, особенно в церковные праздники, стекалось множество людей, не только горожан, но из соседних сел и деревень. Молодой, красивый, умный, он сразу всем понравился»9.
Иеромонах Пимен совсем недолго прожил в Муроме. Во второй половине 1946 года он уехал в Одессу, где продолжал свое служение. В последующие годы Святейший всегда с большим теплом вспоминал свое пребывание в Муроме — это были первые мирные дни после долгих лет лишений и гонений. Он не раз посещал город как частное лицо, когда стал уже иерархом Церкви. В 1949 году, будучи секретарем епископа Ростовской епархии, игумен Пимен написал стихотворение, посвященное муромскому периоду своей жизни. Стихотворение это переписывалось прихожанами Благовещенского собора города Мурома и передавалось из рук в руки.
Муромлянам
Из далекого города южного,
Что зовется Ростов-на-Дону,
Шлю привет вам теплый, сердечный
На родную мою сторону.
Вспоминаю о вас ежедневно
И в церковный молитвенный час
Умоляю Заступницу нашу,
Чтоб от бед всех спасла Она вас.
Никогда не забыть мне былого -
Тех прекрасных и радостных дней,
Когда вместе молились мы с вами
При мерцаньи церковных огней.
Помню пост, Благовещенье,
Вербное…
В храме яблочку негде упасть.
Потому здесь собралися люди,
Чтоб к подножью Распятого пасть
И в грехах получить разрешенье,
Сбросив скверну греха с своих плеч,
Чтоб просить Всемогущего Бога
Отвести Свой карающий меч.
Не забыть никогда первой Пасхи,
Что служил я под сводом небес,
И родных муромлян многолюдье
Окруживших меня, словно лес.
О Воскресшем тогда все мы пели,
И сливались все души в одну,
И на лицах светились улыбки -
Мрак и тьма ж уходили ко дну!
В эту Светлую утреню Пасхи
Под покровом ночной тишины
Воскресали и души из мрака,
Светом Истины вечной полны.
Помню я и вечерние службы,
И акафисты в храме родном,
И народное пенье простое,
Где молились мы все об одном.
Чтоб сподобил Господь жизни вечной,
Чтоб тяжелый наш крест облегчил,
Нас очистил трудом покаянья,
Добродетели бы научил.
Со слезами меня провожали...
Все я помню и всем дорожу,
И за каждой душою и сердцем
Хоть и издали все же слежу.
Пусть Господь вам всем радость
дарует,
Богоматерь вам слезы отрет,
Константин, Михаил и Феодор
В Царство вечности всех доведет.
А князь Петр и святая Феврония -
Поручители ваши всегда -
Никогда не оставят вас сирых
И избавят лихого вреда.
Не забудьте меня, вы родные,
Когда в храме стоите, молясь!
Иногда и слезу уроните,
От пытливого взгляда таясь.
21/III 49 г. Ростов-Дон
СЕРАФИМОВЫМ СИРОТАМ
Ночь. Как безмолвные зрители
Звездочки смотрят с небес.
Тихо. Вокруг от обители
Тянется Саровский лес.
Нет уж теперь той обители,
Звезды лишь смотрят с небес.
Леса не видят уж зрители,
Где ж вы обитель и лес?
Сосны и ели могучие,
Те, что остались, стоят,
Слезы роняют горючие
Славу былую таят.
Нет здесь теперь утешения,
Дух лишь витает один
Путника в Царство спасения,
Жившаго много годин.
Вот и Дивеево славное,
Главы соборов видны.
Чудо красы православное,
Дети твои как бедны!
Старца питомцы любимые,
Сестры везде разбрелись.
Сирот сердца голубиные
Горем, слезой облились.
Мать Александру, игуменью,
Сестры с тоской схоронив,
Холмик на кладбище муромском
Любят, как зернышко нив.
Схимниц плеяду прекрасную
Бог в небесах водворил
И за молитву согласную
Вечную жизнь подарил.
Много годин уж промчалось,
Горе слегка улеглось,
Горе с терпеньем венчалось,
Мирной тропой поплелось.
Сироты старцевы радостны,
Так их сиротство легко.
В небе заступники сладостны,
Горе ушло далеко.
Образ святой "Умиление"
С сестрами вместе сейчас,
Радость приносит спасения
В трудный и горестный час.
Матерь сиротам незримая,
Море любви и чудес,
Всеми сердцами хранимая,
Теми, кто любит тот лес.
Старец Саровский таинственно
С ними везде и всегда,
Только обидь! - Он воинственно
Их защитит от врага.
В Муроме, граде спасительном
Есть дорогой уголок,
В том уголке утешительном
Светит святой огонек.
Ночь. Как безмолвные зрители
Звезды мерцают лампад,
Счастье небесной обители
Сулят всем тем, кто ей рад.
П.
1 СЕРАФИМ, в схиме САВВАТИЙ (Крутень Дмитрий Антонович, 29.06.1905-10.01.1947), игумен. 1925 иеродиакон в Сретенском монастыре. 1926 перешел в Высоко-Петровский монастырь, где в 1929 рукоположен во иеромонаха. Служил в храмах Москвы и Подмосковья. 1935 игумен. 1940-е выслан в город Муром Владимирской области, служил в Благовещенском соборе. Скончался в Одессе.
2 ОНИСИМ (Фестинатов Сергей Николаевич, 21.04.1890-31.10.1970), архиепископ. 1944 хиротонисан во епископа Владимирского и Суздальского. 1956 архиепископ. 1958 удостоен права ношения креста на клобуке.
3 ДАШКЕЕВ Вениамин Григорьевич, протоиерей. 1910 окончил Курскую духовную семинарию, после принятия сана служил в Средней Азии, затем во Владимирской епархии, в 40-е годы XX столетия был настоятелем Благовещенского собора города Мурома, позднее за штатом.
4 Лупанов А. Благовещенский монастырь. Муром. 2006. С. 33-34.
5 МАРИЯ (Баринова Анна Ефимовна, 03.05.1905-25.09.1982), монахиня. 1922 пострижена в рясофор в Серафимо-Дивеевском женском монастыре. 1927 в Муроме. 1938 пострижена в мантию архиепископом Зиновием (Дроздовым; † 1942).
6 Соколова В. Г. Воспоминания прошедших лет. // Серафимо-Дивеевский православный календарь-сборник. 2003. С. 160-161; Все вы в сердце моем. Жизнеописание и духовное наследие священномученика Серафима, епископа Дмитровского. М., 2001. С. 68.
7 Журнал Московской Патриархии. 1957. № 12. С. 20.
8 Игумении Александре удалось сберечь чудотворный образ иконы Божией Матери "Умиление" вместе с некоторыми вещами преподобного Серафима. В садике домика, располагавшегося у стен закрытого Благовещенского монастыря в Муроме, была закопана риза с иконы, а сама икона находилась в темном углу келии игумении Александры. После ее смерти икону хранила монахиня Мария (Баринова). В конце жизни она решила передать святыню Святейшему Патриарху Пимену. Однако Патриарх Пимен решил, что святыни следует отдать на хранение протоиерею Виктору Шиповальникову. Вызвав в Патриархию отца Виктора, Святейший Патриарх сказал ему: "Я не доживу, а ты, Бог даст, возвратишь по назначению". В 1991 году икона и вещи преподобного Серафима были переданы протоиереем Виктором Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II.
9 Татьяна Сенчурова. Муромский период в биографии Святейшего Патриарха Пимена (1945-1946) // Муром Православный. Альманах. Кн. 3. 2006. С. 35-37.
ИЗ БОГОСЛОВСКОГО НАСЛЕДИЯ ПРОТОИЕРЕЯ СЕРГИЯ ГОЛОЩАПОВА Продолжение.
Начало в № 5 (94)
ПРОТОПОП АВВАКУМ ПЕТРОВ
Под влиянием различных столкновений с еретическим западом, русские увидели превосходство иноземцев над ними во многих отношениях. Явилось стремление сблизиться с западом, при чем главную роль посредников играли немцы и поляки. Часть русского общества выбилась из своей колеи прежней жизни, отрешилась от замкнутости и презрения к чужеземцам. Стали все чаще и резче проявляться всякие новшества на иностранный манер. В Москве появилось много иноземцев, существовала даже большая Немецкая слобода. «Кроме немцев, говорит проф. Кизеветтер, Москва была переполнена поляками. Польское влияние решительно господствовало, заметно отражаясь на общественных нравах и умственных интересах и самого русского народа».
Появились иностранные экипажи, лакеи в ливреях, сияли зеркала в домах, и кресла заменили старинные лавки. Русскиe франты одевались в иностранные костюмы; посягнули на неприкосновенное и исстари чтимое украшение человеческого лица, стали брить бороду. Появились в домах даже иконы фряжского письма, на которые, впрочем, патриарх Никон воздвиг суровое гонение. Вместе с культурой внешней, стало проникать к нам и умственное влияние запада. Впрочем, просвещение свое Русь, страшно опасаясь немцев-латынников, заимствовала из Киева. Поднимались речи об устройстве в России школы. Пока же, по приглашение царя Алексея Михайловича, приехали киевские ученые: Арсений Сатановский, Епифаний Славинецкий, Дамаскин Птицкий. Боярин Ртищев основал даже свое училище, близ дороги из Москвы в Киев, при церкви св. Андрея Стратилата. Здесь выстроил он монастырь Спасо-Преображения и поселил 30 монахов из Киево-Печерской лавры.
Приезжие монахи преподавали «новыя науки» философию, риторику и латинский язык. Ртищев любил ученых мужей и иногда проводил с ними целые ночи без сна в «любезном собеседовании». Они успешно вели дело обучения русского юношества.
Сам царь покровительствовал этому новому движению.
Он не только выписал ученых мужей, но и воспитание сына своего Федора Алексеевича поручил киевскому учёному Симеону Полоцкому.
Даже в доме у царя завелись новинки. Так трон государев был переделан на польский образец, равно как при дворе завелись «комедийныя действа». Но как первое строго национальное и церковное направление приводило к крайней замкнутости и застою, так новое течение приводило к другой крайности. Весьма многие русские люди, увлекшись западным влиянием, всецело и даже рабски подчинились ему, кинулись из одной крайности в другую, из огня да в полымя. Стало проскальзывать явное пренебрежение ко всему русскому. Так, например, князь Иван Хворостинин не позволял даже своим людям ходить в церковь.
Наплывшие в Москву иностранцы строили козни и ставили сети в торговле и промышленности простодушным русакам. Но особенно важно то, что иноземцы часто насмехались над «святое святых» русского народа: его религией, верой православной, и не стеснялись пропагандировать свои религиозные мнения. Олеарий сообщает о полковнице Лесли: в противность русской веры, полковница заставляла подвластных ей русских крестьянок есть в постные дни мясо, отвлекала их от церкви, не давала им в своих дворах оставаться даже столько времени, чтобы положить надлежащее число поклонов пред иконами их, а, что всего ужаснее, однажды схватила она со стены икону, бросила в топившуюся печку и сожгла. В 1638 году причты 11-ти московских церквей жаловались правительству, что «немцы русских людей у себя во дворах держат, и всякое осквернение русским людям от тех немцев бывает.» Теперь понятно, что к этому новому течению русской жизни не все могли отнестись сочувственно. Оно захватило далеко не всю нацию.
Новые веяния запада отчасти привились в высших сферах общества, но не проникли народные массы.
Даже люди высшего круга и то не все одобрительно смотрели на эти новшества, которые шли в разрез с старозаветными идеалами древней Руси. Иноземное влияние было оскорбительно для русского национально-церковного сознания.
«Немцы» презрительно относились к старой вере, а в представлении наших предков наша самобытность отожествлялась с православием. Поэтому большая часть общества отнеслась подозрительно к этим нововведениям. Школу Ртищева стали считать за проповедницу ересей, и послышался шепот по углам: «кто по латыни научится, тот праваго пути совратится».
Послышались голоса в защиту русской самобытности.
«В каждой стране, писал патриарх Иосиф в окружном послании к духовенству и мирянам, — не приходит чужой закон из другой страны, но каждая своего обычая закон держит». Ордын Нащокин говорит: «что нам за дело до обычаев иноземных: их платье не по нас, и наше не по них».
Сердце ревнителей старины судорожно сжималось еще от некоторых эсхатологических чаяний, которые тогда носились в атмосфере старинных понятий. В весьма уважаемой стародумами книге «о вере», предсказывалось о кончине миpa, иже имать быти во восьмом веце, (т. е. в восьмой тысяче лет от сотворения миpa). Приближался 1666 г., особенно страшный для русских книжников, так как он состоял из Апокалипсических чисел: на тысячу лет связан сатана, — да число антихриста 666; в той же книге «о вере» встречаем предостережение: «по тысяце лет от воплощения сына Божия Рим отпаде от восточныя Церкве; в 595 лето по тысяце жителие Малой России к римскому костелу приступили. Се второе оторвание християн от Церкве. Оберегая cиe, пишем: егда исполнится 1666 лет, да что бы от прежних вин зло некакое и нам не пострадати».
Понятно, как страшны были всякие изменения и новшества русским консерваторам. Начались раздраженные идейные споры, весь воздух Москвы был пропитан атмосферой идейной борьбы противоположных миросозерцаний. Ясно как Божий день, до какой ожесточенной борьбы должны были дойти русскиe люди, когда эти новые веяния, это увлечение реформой, коснулось самой великой драгоценности древне-русской души — церковной области. Касаться этой области с целью изменений, по мнению людей старинного образа мыслей, было святотатством, наводило ужас на преданных обрядовому церковному благочестию. Малейшее изменение даже в обряде или букве богослужения — уже ведет к ереси. Поэтому-то реформа в богослужении и исправлении церковных книг вызвала такое ожесточенное противодействие со стороны ревнителей старины. Аввакум был именно человеком такого старого уклада жизни, преданный родной старине до фанатизма, самый лучший выразитель консервативно-церковной жизни русского народа. С необыкновенным мужеством и самоотвержением защищал он «древнее благочестие», и вся его жизнь была сплошная борьба за эти свои, хотя и неосновательные, убеждения, окончившиеся для него смертью на костре. Со страстным темпераментом, с огненным словом, с непреклонной волей — Аввакум был прирожденным общественным вождем. Судьбе было угодно поставить его в ряды поборников старины, и он повел это дело со всем пылом своей одаренной натуры.
Продолжение следует
.jpg)
