Никольский листок № 5 (94), 2008
МАЙ 2008 г. № 5 (94)
Наш храм
В Москве есть замечательная организация — «Реставросъ». Основатель ее К. И. Козлов. Вечная ему память. Во многом благодаря ему я укрепилась в вере, узнала многих друзей, нашла свой храм и даже познакомилась со своим мужем.
Участники «Реставроса» — не профессионалы, а просто люди, любящие свою страну, ее историю, неотделимую от Православия. Студенты и пенсионеры, верующие и только ищущие свой путь к Богу, эти люди собираются вместе, чтобы оказать посильную помощь восстанавливаемым храмам и монастырям. Когда-то я узнала об этой организации из газеты, и мы с подругой Людой поехали в свою первую рабочую поездку на Вологодчину. Еще в этой поездке несколько раз слышала я о Мише из храма святителя Николая в Покровском. Так состоялось наше заочное знакомство.
Приехав в Москву, мы с подругой решили пойти поработать в Никольский храм. Долго искали вход и, пройдя через проходную, увидели большое здание храма с куполом и крестом. На месте алтарей — разруха, а вместо колокольни возвышалось уродливое четырехэтажное здание. На его-то пороге, там, где сейчас колокольня, мы и познакомились с Мишей. Он сразу понравился мне своим внимательным, заботливым отношением к людям, приходившим работать в храм.
Работы в храме велись по вторникам, после 18 часов. Обычно люди после работы или учебы приходили в храм, переодевались в небольшой комнатке, брали рукавицы, инструмент и шли трудиться. Работы были самые разные — разбирали завалы, отбивали кирпичи, копали и даже пилили дрова. В храме для службы была отгорожена половина Петропавловского придела, а остальная часть была в руинах. Посреди храма, примерно там, где сейчас висит икона преподобного Серафима, стояли козлы и на них пилили дрова для печи. Отопления в храме не было, и зимой топили печь. Пилили двуручной пилой под названием «дружба».
Во время работы ранее малознакомые люди узнавали друг друга и многие становились друзьями. Как сказала одна мудрая женщина, со своим будущим мужем хорошо бы поработать вместе до свадьбы, узнать его в деле. Вот и «Реставросъ» становился стартовой площадкой для многих семей. Так произошло и с нашей семьей.
Сразу мы выделили друг друга, хотя старались не показывать это окружающим. Но все же работать старались вместе, рядышком. Кидали ли кирпичи — стоим в цепочке рядом, грузим на тачку мусор — я гребу Мише на лопату, а он кидает; после работы помогала Мише накрывать стол для традиционного чаепития. Приходившим работать очень нравились эти чаепития. После работы можно отдохнуть за чашкой чая и обсудить волнующие темы, задать интересующий вопрос батюшке.
До знакомства с Мишей я ходила то в один храм, то в другой, а Миша был прихожанином и алтарником Никольского храма. Совершенно естественным был и мой переход в храм святителя Николая в Покровском. Храм больше был похож на домовую церковь — по-домашнему уютный, с деревянными полами, небольшим иконостасом, печкой у стены… Внимательный батюшка отец Дионисий, добрые лица прихожан. Почти все знакомы друг с другом и составляют единую семью — приход.
Осталась я в храме, конечно же, не только из-за того, что в него ходил Миша. Первый раз я была на службе на праздник Успения. Меня сразу удивило то, что в службе мне все было понятно. До этого я, как мне казалось, тщетно пыталась разобраться в службах, изучала Закон Божий, но приходила в храм и все равно ничего не понимала, не слышала. А тут вдруг все встало на свои места. Четкость, порядок, красота и ощущение, что вот он — мой дом.
В храме церковницей была Светлана, часто мы наблюдали за ее работой, хотелось ей помочь, но какая-то глупая стеснительность останавливала. Потом произошел несчастный случай: в конце декабря Миша на работе «Реставроса» серьезно сломал руку. Случай этот способствовал тому, что мы стали чаще видеться. Почти каждый день я старалась бывать у Миши в больнице. Вот тут-то все и открылось. Наши друзья из «Реставроса» сначала очень удивлялись, видя меня у Миши в палате, а потом все и поняли. Миша и из больницы поддерживал наше стремление помогать в храме, и вот этот день настал. На Крещение нас с Людой попросили помогать разливать Святую Воду. Вот это был праздник! А после этого мы как-то незаметно втянулись. Уборка после службы, мытье полов. Вскоре батюшка благословил сшить нам коричневые фартуки — такая была у церковниц «форма». В нашем небольшом тогда храме мытье полов было связано с некоторыми трудностями — полы были деревянными, некрашеными. А в непогоду полы особенно быстро пачкались, приходилось тереть их щетками. Обычно двое из нас брались за щетки, а третья вытирала тряпкой. Воду носили из дома причта. А ковры в теплое время года чистили прямо на улице, разложив их на асфальте. Особенно старались убрать храм к Пасхе. Долго задерживались, тщательно терли полы, так что они стали белыми-белыми. А в алтаре трудился Миша, тоже готовя храм к Празднику. И в любое время, в любую погоду он обязательно провожал меня до дома, хотя жили мы далеко друг от друга. Часто случалось, что Миша еле-еле успевал на переход в метро.
В мае мы решили, что не стоит откладывать свадьбу и хотели просить благословения у отца Дионисия. Батюшка, издали увидев нас, идущих за руки, заулыбался и спросил: «Ну что, пора нести иконы?» Мы были очень рады.
Батюшка благословил сначала провести обручение, мы, конечно же, не возражали. 31 мая мы стали женихом и невестой. Очень трогательный обряд, конкретных воспоминаний о котором у меня не сохранилось. Все было как во сне. Есть только ощущение чего-то очень светлого и нежного как букетик ландышей, подаренных нам кем-то из прихожан. На середину июля была назначена свадьба, но смерть близкой родственницы отодвинула эту дату. На некоторое время летом мы расстались: Миша уехал на военные сборы, а я в рабочую поездку с «Реставросом» в Горицкий монастырь. От этой недели разлуки остались замечательные письма. О, это время без мобильных телефонов! В конце Успенского поста отец Дионисий неожиданно предложил не тянуть со свадьбой и в первое же воскресенье после поста повенчаться. На подготовку было несколько дней. Но нас это даже обрадовало. Оба мы хотели тихую свадьбу без пышных застолий, и на их подготовку уже не оставалось времени. Мама только-только успела дошить свадебное платье. Утром мы были на службе, причащались Святых Христовых Тайн. Храм был празднично украшен, ведь только прошел праздник Успения, даже гробница еще стояла в Храме. Этот день, когда Господь в таинстве венчания соединил нас, я запомнила на всю жизнь...
После венчания были поздравления, подарки, праздничное угощение прямо на улице в церковном дворе. Мы были благодарны всем, кто пришел, чтобы вместе с нами помолиться и разделить нашу радость. Большим подарком стало для нас то, что в этот день был черед нашего Храма служить молебен в Иверской часовне у Красной площади. Иверская икона особенно почитаема нашей семьей, и мы с радостью поехали к ней помолиться и попросить помощи у Божией Матери. Через некоторое время у нас родился первенец, наш сынок Коля, Николай, названый в честь святителя Николая Чудотворца, который познакомил нас на пороге своего храма, нашего ХРАМА.
Евгения Каусова
Семнадцатое столетие, прозванное исследователями "бунташным веком", дало Российской земле немало ярких личностей, многие из которых оставили неизгладимый след в исторической памяти народа. Особое место в этой череде удивительных по своей душевной мощи фигур занимает протопоп Аввакум (Аввакум Петрович Кондратьев, 20.11.1620–14.04.1682). Для одних он – страстный, неистовый борец с церковными реформами, претерпевший ради дела своей жизни тяжелейшие испытания и мучения, призывая к этому всех своих единомышленников, включая самых близких родных. Для других – он и сам в неменьшей степени реформатор, основатель и духовный вдохновитель церковного раскола. Несомненно одно: протопоп Аввакум – личность не только для России во многом судьбоносная, но и необычайно талантливая. Он – фактический родоначальник русской художественной литературы, первый русский писатель, получивший всемирное признание и известность.
Два человека оказались в эпицентре идейной борьбы в Российском государстве, стоявшем на пороге Нового времени – патриарх Никон и протопоп Аввакум. Оба были выходцами из простых семей: сын крестьянина и сын сельского священника. Их родные села находятся на расстоянии нескольких верст друг от друга. И картина в этих местах всего несколько лет назад была одинаково удручающей, неожиданным образом прекратившая старый спор об истинах веры: разрушенные и заросшие кустарником остовы храмов, фактически беспризорные дети, погасшие взгляды взрослых. Сейчас в обоих селах можно увидеть признаки духовного возрождения. Глубоко ли оно и надолго? Что именно из духовного наследия этих неординарных людей прошлого, как сказали бы позднее "властителей дум", может быть дорого нынешнему верующему человеку? Что именно их разделяло, только ли личная неприязнь?
Всякое новое или мало известное ранее опубликованное исследование об этих личностях сегодня востребовано. Нашему читателю предлагается ознакомиться с работой молодого богослова, преподавателя на кафедре философии, логики и психологии Московской духовной семинарии Сергея Ивановича Голощапова, будущего священномученика Сергия, в 1920–1923 годах бывшего настоятелем храма святителя Николая в Покровском. Работа называется "Протопоп Аввакум Петров", опубликована в журнале "Душеполезное Чтение" в 1910–1911 годах.
С. Голощапов
ПРОТОПОП АВВАКУМ ПЕТРОВ
Вторая половина XVII века была замечательной эпохой в жизни Велико-Российской Церкви. С одной стороны мы видим реформы в церковной обрядности, коренные исправления богослужебных книг, производимые патриархом Никоном — большие московские Соборы 1666 и 1667 г., с участием восточных патриархов, утверждавших своим авторитетом эти церковные реформы; с другой стороны — послышался бурный протест против этих новшеств в русской Церкви, протест сперва глухой, как подземный гул клокочущего вулкана, — потом яростно разразилась гроза… В Церкви произошел раскол. Недовольство реформами Никона приняло ужасные размеры. Множество членов нашей Церкви отделилось и ушло из нее... И это печальное разделение продолжается до сих пор.
Отколовшиеся обвинили ее во введении всяких ересей, в искажении веры Христовой, подпадении под власть антихриста и потери самой благодати.
Несмотря на то, что и церковные, и гражданские власти принимали против раскольников самые энергичные меры "до градских казней" и "телесных озлоблений" включительно, раскол не уничтожался. Раскольники тогда увидели себя в положении мучеников за веру и еще ревностнее стали защищать до-Никоновские церковные обряды и старые книги или, как они выражались, "древнее благочестие", малейшее отклонение от которого — ересь.
Во главе этой общины стоит протопоп Аввакум. Уже одно это имя вызывает представление о старообрядчестве, о борьбе с Никоном, — представление чего-то горячего, страстного, или, как выражался о нем один старообрядческий писатель, "огнепальной ревности".
Аввакум — передовой вождь раскола, положивший свою жизнь за него. Все другие расколовожди бледнеют пред его мощной фигурой, стоят позади него. Он — душа старообрядческой общины и, как таковой, является носителем ее идеалов, типическим представителем ее убеждений, ее вдохновителем. "То, что в других умерялось разными практическими соображениями и не выступало наружу, в Аввакуме являлось во всей своей наготе и, развиваясь до последней крайности, выразилось в самых выпуклых чертах.
Поэтому знакомство с такою личностью дает нам понятие о старообрядческой общине, о ее силе и нравственных свойствах, о ее социальном положении с ее отношением к Церкви и государству".
Но чтобы понять, откуда могли явиться подобные личности, на чем они воспитались, чтобы, не жалея проливать свою кровь, не дорожа нисколько жизнью, так стоять за церковную старину, — чтобы понять это, необходимо бросить хотя бы самый беглый взгляд на то, чем жило общество XVII века, какие были его чаяния и идеалы.
К середине XVII века на Руси ясно обозначились два течения умственной жизни: первое — строго консервативное, второе — подпавшее влиянию веяний культурного запада.
Давно уже на Руси слагалось мнение о том, что Русь — царство исключительное, особенное и не таковое, как прочие. Политические успехи с внешними врагами, счастливое окончание Смуты внутри России окончательно закрепили эту мысль в умах националистов. Но так как наши предки особенно были проникнуты любовью к своей вере и Церкви, то это возвышение Московского царства, конечно, не могло быть иначе, как "милостию Божиею". С иконами они ходили на битвы с врагами, с иконами отбивали Москву от Ляхов; с крестным ходом в Ипатьевском монастыре избрали на царство Михаила Федоровича Романова. Народ тесно сжился с своей верою, она проникла во всю его жизнь, от колыбели до гроба. Но, при малоразвитости, при недостатке просвещения и образования, русский народ не мог проникнуть глубоко в сущность христианства: он, по преимуществу, остановил свое внимание на внешней стороне религии. Отсюда церковные обряды, священные книги, иконы, вся церковно-богослужебная обстановка были обвеяны духом любви русского народа. Он переносил эту церковность в свои дома, украшал их иконами, совершал дома церковные службы, читал священные книги. Домострой Сильвестра заповедует отводить особую комнату — молельню, или красный (передний) угол, зажигать пред иконами свечи, совершать каждение, занавешивать их после молитвы, обтирать пыль. Заповедуется вместе с тем отправлять дома церковные службы: утреню, вечерню, повечерницу, акафисты и т. п., собирая всю семью, чад и домочадцев. Поэтому церковную обрядность русский человек всасывал с молоком матери, она проникала всю его плоть и кровь. За обряды держались обеими руками, всякое изменение их больно отдавалось в душе. Отсюда в XV веке были жаркие споры "о пресвятыя аллилуии" — сугубить ли ее или трегубить, и о хождении вокруг храма "посолонь" или против солнца. Как известно, Стоглавый Собор 1551 г. не только утвердил, но и оградил анафемою многие церковные обряды, в том числе и двугубую аллилуию.
Смотря на Византию, откуда Русь приняла христианство, наши предки видели, что она "пала" под власть "Турскаго Магмета". Где причина этого? Не наказание ли это от Бога? Ответ был утвердительный. Еще задолго до этого "по тысящи летех" от Рождества Христова отделилась от греческой, от истинной апостольской, откуда пришла к нам вера, церковь римская. Она "пала прелестью аполлинариевою" и приняла всякие еретические догматы и новшества.
Там служили на опресноках, неправильно исповедывали "символ веры", ввели органы и всякие безнравственные обычаи, вроде брадобрития и т. п. "Рим всех ересей приятилище и источник всякаго нечестия, латынское мудрование богомерзкое" говорит знаменитый представитель старообрядчества.
Но, к ужасу русских людей, "льстивые греки" пошли на компромиссы с "латинами", результатом которых была Флорентийская уния.
Теперь свет благочестия греков померк в очах древнерусского народа. Это, по его мнению, было не что иное, как новое отступничество. Поэтому, когда пал Константинополь под наплывом мусульман, русские националисты увидели в этом грозный бич Божий за беззаконное братанье с еретическим Римом: "и о том дети подумайте", писал в 1471 г. митрополит Филипп к Новгородцам, — "царствующий град Константинополь непоколебимо стоял, доколе, как солнце, сияло в нем благочестие; а как покинул истину, да соединился с латиной, так и впал в руки поганых". Какое уж там православие, когда и дружба с латинами, и подданство поганому султану? "Но эта сеть отступления простиралась все дальше и дальше. В 1596 г. это отступление совершилось уже в России. Под влиянием запада, притесняемая поляками и иезуитами Малороссия вступила в унию с католиками. "Гречане и Малые России потеряли веру", изрекли тогда о них на Москве; "и крепости добрых нравов нет у них, покой де и честь прельстила, и своим нравом работают, и постоянства в них не объявилося, и благочестия ни мало".
Итак, по взглядам тогдашней большей части русского общества, правая вера осталась только на Руси. Некогда Византия приняла на себя величие древнего Рима. Теперь этот второй Рим пал, его место заступил третий Рим — Москва. "Два Рима падоша, третий стоит, а четвертому не быть". "Иного же отступления уже нигде не будет: везде бо бысть, — последняя Русь зде".
Сознание своего православия и превосходства над потерявшими веру греками для русского народа подтверждалось самими же выходцами из Византии, которые довольно часто появлялись в России — или для торговли, или для собирания милостыни, чем особенно занималось греческое духовенство. Греки торговцы часто обманывали простодушных русачков, продавая им стекло за драгоценные камни и жемчуг, а духовные лица, приходившие на Русь за подаянием, часто оказывались самозванцами. "Корыстолюбивые греки, писал Крыжанич, под сенью благочестия волочатся по нашим странам без нужды и совершают многие поступки против святых правил, — через что падает церковный порядок. Всякие святыни они обращают в товар и готовы продать нам тысячу раз Христа, коего Иуда продал лишь один раз".
Замечательно то, что сами восточные патриархи поддерживали это высокое мнение о себе русских людей, как единых представителей и носителей православия. Так, например, патриарх Иеремия говорит царю Феодору Иоанновичу: "Понеже убо ветхий Рим падеся, аполлинариевою ересью, второй же Рим, иже есть Константинополь, агарянски внуцы, от безбожных турок обладаем, твое же, о благочестивый царю, великое российское царство, третий Рим, благочестием всех превзыде, и вся благочестивыя в твое царствие в едино собрашеся, и ты един под небесем христианский царь именуешься во всей вселенной, во всех христианех".
Почти то же выражал и Феофан, патриарх Иepycaлимский. "На востоке в Палестине, говорил он, видел от поганых агарян святым Божиим церквам запустение и православным христианам святаго греческаго закона великое насилие и погубление, и утешения ниоткуду несть; точию слух благочестиваго христианскаго российскаго царя, яко той един на вселенней владыка и блюститель непорочныя веры Христовы, прочии вси, аще неции и именем христиан нарицаются, но далече от истины отпадоша и горше окаянных турок в православной вере гонители быша". То мнение, что вящшее православие — на Руси, и что Церковь Русская во всем "совершение прият", — истекает из того же вышеизложенного представления. Отсюда понятна замкнутость русского общества, боязнь иноземцев еретиков, подозрительность ко всему чужестранному.
Но рядом с этим течением русской умственной жизни начиналось другое, именно влияние этих столь страшных для тогдашней Руси иноземцев.
Продолжение следует
.jpg)
